В переходах и на тротуарах всё чаще появляются нищие. Ветер перемен подул для них в лицо. Я не даю милостыню, хотя деньги у меня, время от времени, водятся.
Сами судите, вот дашь ты этому потрёпанному бродяге, усыпанному лишаём и облепленному спиртовой вонью, скажем, сто деревянных. Двадцать он отложит — сам своего рода инвестор. Ещё двадцать отдаст боевому товарищу — долг платежом красен. Тридцать рублей пустить на бутылку — часть с прошлой получки плюс новые поступления. А последнюю тридцатку вложит, скажем, в пистолет.
Найдет на районе хмыря с туманным прошлым, надавит на уязвленное чувство утерянного авторитета, пара сотен сверху, неделя ожидания, встреча, передача, дело в шляпе. И вот он с этим пистолетом, уставший держать тяжелую бутылку, нервный, прямо-таки обозленный на всё живое. Рука дрогнула, в голове помутилось, бах! И пристрелит кого.
Ну и кто я после этого?
С ним-то ладно, человек явно малообразованный, переживший детство в бараке с отцом пьянецей и матерью карманницей, чудом выживший в Чечне под автоматной очередью, брошенный семьей и обществом, тощий, как лист, с потрепанными внутренностями и душой.
А вот я-то, кто я? Человек высокоморальный, милосердный, добрый, простите за мой иврит, самаритянин? Или один из многочисленных в этой стране пособников терроризма? Может, просто чудак, чешащий самолюбие фальшивыми добренькими поступками, чтобы вечером с чистой совестью посмотреть на себя в зеркало?
Не нужны мне эти экзистенциальные переживания, метафизическая интроспекция и деконструкция собственной субъектности. И без милостыни хватает проблем.
