Это моё третье погружение в открытой воде после недавнего получения дайверской лицензии и новый вызов по глубине погружения.
Проверив комплект, я подхожу к краю пирса, двумя пальцами прижимаю лицевую маску и делаю неуклюжий шаг ластами в пустоту синего цвета.
Через 40 минут я стою на коленях песчаного дна и созерцаю вьющиеся и устремлённые вверх, к солнцу, мидийные грозди, которые крепятся за большие квадратные бетонные блоки.
В советское время здесь была большая мидийная ферма. Сейчас это походило на древние руины молитвенных храмов ушедших цивилизаций. Сначала ушли люди, затем храмы затянули джунгли, а вскоре земля накрыла все первичным субстратом, перелистнув страницу своей истории.
С трудом оторвав глаза от этой завораживающей красоты, я нащупываю приборную консоль и смотрю показатели. Надо мной 27 метров морского бульона и 4 атмосферы давления. Я помню, что мы плыли на 9 метрах, но как оказались на 27, я осознать не успел.
Меня немного напугала эта мысль, но я тут же вспомнил, что страха под водой не должно быть совсем. На такой глубине поддаться страху и панике и начать аварийно всплывать - это в лучшем случае остаться инвалидом, в худшем - умереть от разрыва лёгочной ткани.
Я прошу товарища притормозить, показываю жестом, что у меня что-то с регулятором. Мне и впрямь показалось, чтобы забилась мембрана. Он подаёт мне мой же запасной октопус и показывает плавным жестом открытой ладони:
«Выравнивай ритм дыхания».
Я замедляю дыхание и быстро прихожу в себя. Показываю ему характерным жестом, что всё окей, и мы продолжаем исследование фермы.
Мне 32. Весна. Я сижу в чёрном кожаном кресле напротив своего психотерапевта и зачем-то удерживаю комок слёз, застрявший в горле. Я истощён, подавлен и изо всех сил пытаюсь снять со своей шеи удавку из тревожных мыслей, которую я собственноручно затягивал последние годы своей жизни. Внутри меня выбродило уже всё чувство вины и стыда, и выпарились последние эмоции. Мой внутренний мир в этот период состоял из сухой потрескавшейся земли, двух колючих кактусов и одной циничной замеревшей ящерицы. Всё что двигалось внутри - это «перекати-поле», который бессмысленно перемещался между кактусами.
От прежней несущей конструкции - моей наивной гиперответственности - осталась только пара тлеющих досок.
И вот я сижу в этой сухой пустыне, в чёрном кожаном кресле, и терапевт мне предлагает отдать последнее оставшееся чувство, последние капли влаги, которые я старательно удерживаю своими гортанными связками.
Терапевт спокойно смотрит мне в глаза. Он фиксирует мой дрожащий подбородок и моё напряжение в руках, которое я передаю в маленькую чайную ложку, что взял с его сервиза.
«Чего ты сейчас боишься?» - задаёт он мне вопрос.
Я боюсь не выдержать и задохнуться, я боюсь отдать этому контроль, я боюсь, что оно меня убьёт, я боюсь, что я сам себя захочу убить от невыносимости. Я боюсь потерять себя.
Дав мне минуту проговорить собственные страхи и выдержав паузу, терапевт произнёс:
