О «табуированности» смерти
Несколько скорректировали тему курсовой. Она будет о смерти как моральной проблеме. Бóльший акцент будет сделан на то, почему разговоров о смерти стараются избегать, и как различные акторы и институции пытаются изменить эту ситуацию.
Практически первое, что я узнал, когда делал свои первые шаги в изучении современных практик — это то, что тема смерти является табуированной. О «табу на смерть» писал Филипп Арьес, пожалуй, самый цитируемый автор в дисциплине. О смерти как об «антиобщественном, неисправимо отклоняющемся поведении» писал французский философ Жан Бодрийяр. Так или иначе с 1970-х и по сегодняшний день перед тем как говорить о смерти, отмечают её «табуированность». Так ли это?
Я скорее склонен соглашаться с коллегой по мортальным вопросам, танатопсихологом Ольгой Ивановой, что «табуированность» следует понимать не в строгих антропологическом смысле, а как метафору. За ней кроется, по сути, одна ключевая проблема — отсутствие языка говорения о смерти. Точнее, как пишет социолог Тони Уолтер, конфликт между экспертно-бюрократическим языком и языком личной утраты. Они говорят о смерти по разному и не позволяют совершать «работу горя», проживания утраты. Собственно, Уолтер предлагает и вполне простое решение этой проблемы: «личный опыт должен стать частью публичного дискурса [о смерти]».
В нашей стране, как мне представляется, ситуация усугублена сильнее. Если в западных странах «язык личной утраты» хоть как-то, но разработан, то у нас он отсутствует. Причины этого кроются в советской культуре, в том числе политической. Для нее, как отмечают многие исследователи, смерть играла не последнюю роль, но смерть определенная — героическая. Рядовая смерть, медленная, физиологичная, в общем-то не особо вписывалась в нарратив триумфального движения к коммунизму. Можно сказать, что сосуществовали две разные смерти — героическая и рядовая. Первая не допускала ничего, кроме патетики, а вторая из-за заброшенности на периферию — не сформировалась.
Современные тренды в мортальной культуре, заданные «Движением за осознание смерти», как мне кажется, можно описать еще одним способом. Все их объединяет то, что они так или иначе направлены на формирование языка личной утраты и включении его в публичный дискурс о смерти.
P.S. По поводу языка разговора о смерти. Вспомнилась одна книга: «(Не)случайный разговор о смерти. Как говорить на сложные темы с незнакомыми людьми». Она написана Д. Рогозиным и А. Ипатовой. Из названия понятно о чем и для чего это книга. Несмотря на то, что она написана социологами для тех, кто занимается полевыми исследованиями, мне кажется, эта работа может быть полезна многим
