Я помню, когда впервые (и в единственный раз) обратился к чтению случая «Человека-волка», мне сразу бросилось в глаза, что в его описании был какой-то пробел. В частности, я зацепился за историю о том, что сестра пациента пугала своего брата книжкой с волками. Мне показалось это действие загадочным, а роль сестры — нераскрытой в ходе анализа, кроме упоминания того факта, что невроз пациента усугубился после её самоубийства. Сейчас, когда обнаружилась книга «The Wolf Man's Magic Word: A Cryptonymy», на свет был извлечен слой, который действительно оказался «запечатан» или погребен, как в крипте, — эта находка полностью подтвердила мою догадку.
Фрейду удалось реконструировать первофантазм, однако много лет спустя в работе «Анализ конечный и бесконечный» он всё же возвращался к этому случаю и, обсуждая его, говорил о некоторых загадочных остатках переноса, который пациент прорабатывал уже с другим аналитиком. То есть клиническая интуиция Фрейда не давала ему покоя — и он оказался в этом беспокойстве прав. В конечном итоге была упущена реконструкция буквенных следов, которые суть расщепленные означающие наслаждения, воспроизводившиеся в другом регистре. Фрейд ухватил эту нить, когда обратил внимание на расщепление буквы W на V и V, и пытался вывести реконструкцию этого механизма — как выяснилось, только фрагментарную.
В силу технических ограничений аналитической теории той поры, как я полагаю, единственное, что оставалось, — это «завещать» аналитикам дальнейшую разработку аппарата, чтобы восстановить пропущенный слой. Как это ни странно, текст «Человека-волка» нес в себе потенциал еще большей скандальности для контекста эпохи, когда он был опубликован. Но каким-то образом актуальное состояние техники психоанализа сработало на руку механизму криптонимии, утаив «смещенный центр» истории болезни и позволив Фрейду сомкнуть интерпретационный контур там, где, как выяснилось позже, зияли дыры.
Абрахам и Торок блестяще показали, как Сергей Панкеев (Человек-волк) бессознательно использовал немецкий и английский языки, чтобы заблокировать доступ к травмирующим русским означающим. Вся симптоматика Человека-волка вращалась вокруг самоубийства его любимой старшей сестры Анны, с которой у него в раннем детстве был травматичный сексуализированный опыт, связанный с трением со стороны отца. Исходное вытесненное слово — тереть. Сестра покончила с собой, выпив яд — ртуть. Абрахам и Торок обращают внимание на фонетический скелет слов. По-русски ртуть (rtut) фонетически повторяет согласные слова тереть (t-r-t). Сестра в буквальном смысле «проглотила слово», объективировав его в виде тяжелого металла. Взрослый Панкеев мог испытывать сексуальное возбуждение, только глядя на крестьянок или служанок, которые на четвереньках мыли пол. По-немецки в диалоге с Фрейдом это переводилось просто как мытье, но по-русски женщины пол натирали (от слова натереть). Фрейд искал причину фетиша в позе женщин (как отсылке к животному коитусу), но Абрахам и Торок доказывают, что фетишем было само непроизносимое русское слово, спрятанное в повседневном физическом действии.
Фрейд в своих записях отмечал, что пациент был одержим английской идиомой «mare's nest» (буквально «кобылье гнездо» — иллюзия, вымысел, нечто несуществующее). Фрейд упоминает этот факт мимоходом, предполагая какую-то оккультную связь, но оставляет его без структурного анализа. Абрахам и Торок делают виртуозный лингвистический шаг. Они произносят английское mare's nest с русским акцентом и обнаруживают, что это идеальная фонетическая маска для русского слова «мерзость» (merzest / merzost). Панкеев взял невыносимый русский аффект («мерзость», отвращение к инцестуозной первосцене) и перевел его в английскую идиому, которая по смыслу означает «то, чего на самом деле нет». Это идеальный, безупречно работающий лингвистический механизм отрицания.
Самый знаменитый сон в истории психоанализа — сон о белых волках, неподвижно сидящих на ветвях орехового дерева за окном. Фрейд потратил годы, пытаясь свести этих волков к первосцене. Но Абрахам и Торок задают структурный вопрос: почему волков на дереве было именно шесть? На рисунке пациента их пять, но в тексте он маниакально настаивал, что их было шесть. Аналитики переводят это числительное обратно на родной язык пациента: шесть (shest). Фонетически это обрубленная, искаженная форма слова сестра (sestra). Волки на дереве — это зашифрованное присутствие его мертвой сестры, которая была исключена из немецкого психоаналитического диалога с Фрейдом, но настойчиво возвращалась через количественные показатели во сне. В этом и заключалась логика «криптонимии». Пациент говорил с Фрейдом по-немецки, строил ассоциации на английском, но замки от его невроза открывались только тогда, когда эти иностранные слова принудительно транслитерировались обратно в русский язык, образуя скрытый текст под поверхностью клинической речи.
Для Фрейда этот страх перед картинкой волка (который стоял на задних лапах) был лишь «экраном», за которым прятался страх перед отцом и кастрацией (отсылка к первосцене — наблюдению за коитусом родителей). Но Абрахам и Торок категорически с этим не согласны. Они переворачивают оптику и возвращают главную роль именно сестре, переосмысляя период до её смерти. Чтобы образовался «склеп» (крипта), мало просто потерять близкого человека. Склеп выстраивается вокруг постыдной тайны, которую двое делили при жизни. Для Сергея (Человека-волка) и его сестры Анны этой тайной были их детские сексуализированные игры — то самое взаимное «тереть». Сестра была старше, она была инициатором, и именно она втянула его в этот секретный, трансгрессивный пакт.
Абрахам и Торок рассматривают эпизоды, где Анна пугает брата картинкой волка, не как случайную детскую жестокость, а как садистический шантаж. Сестра использовала эту картинку, чтобы дразнить его и напоминать об их общей тайне. Волк из сказки, который пожирает козлят (или Красную Шапочку), в её руках превращался в угрозу: «Если ты не будешь делать то, что я хочу, или если ты проговоришься о том, что мы делаем, волк придет за тобой». Волк на картинке — это не фигура Отца, как думал Фрейд. Для пациента этот волк был аватаром самой Анны, её доминирующей, пугающей сексуальности и её власти над ним.
Здесь Абрахам и Торок снова применяют свой метод многоязычного дешифрования. В своих немецких записях Фрейд называет волка с картинки словом Tier (зверь, животное). Аналитики предполагают, что когда Анна пугала Сергея этим «зверем», в его психике немецкое (или произнесенное на немецкий манер) слово Tier фонетически схлопнулось с русским корнем тер- (от слова тереть). Таким образом, крик сестры «Смотри, зверь (Tier)!» бессознательно считывался мальчиком как «Смотри, я сейчас всё расскажу про наше тереть!». Страх перед волком был паническим страхом разоблачения их инцестуозной игры.
Склеп захлопнулся только после её смерти. Пока Анна была жива, этот секрет был тяжелым, пугающим, но живым. Между ними шла постоянная игра, в которой Анна была хранительницей тайны. Когда Анна внезапно покончила с собой (выпив ртуть), Сергей остался абсолютно один. Он не мог ни с кем обсудить её смерть, не выдав при этом их постыдный детский секрет. Более того, он испытывал колоссальную вину — и за то, что они делали, и за то, что он бессознательно желал избавиться от её садистического шантажа. Смерть сестры стала замком на двери. Чтобы не предать её память и не выдать тайну, он был вынужден «проглотить» сестру целиком — инкорпорировать её вместе со всеми её словами, шантажом и ртутью, выстроив внутри своей психики тот самый монументальный склеп, который Фрейд потом пытался, но так и не смог до конца вскрыть.
