Герой-рассказчик в «Шепчущем из тьмы» до последнего убеждён, что общается с человеком. Единственное, что навевает сомнения, — это тревога, природу которой он себе не может объяснить. Он сам для себя становится странным. Ему кажется, что он как-то не так реагирует на происходящее:
«Его болезнь должна была вызвать у меня жалость; вместо того она вызвала у меня отвращение».
«Мой научный азарт улетучился под влиянием страха и отвращения, и меня обуревало лишь одно желание — поскорее высвободиться от жутких силков сверхъестественных откровений».
Страх победил учёного — об этом ли повесть?
Страх победил учёного, но не человека — вот, наверное, о чём.
Герой-рассказчик узнаёт о мистификации. Но снова думает об Эйкли как о человеке:
«Мимолётная неприязнь к Эйкли, которую я ощутил вчера вечером, уже прошла. Бедняга оказался в том же положении, что и я, поэтому нам следовало держаться вместе».
Герой-рассказчик убегает из фермерского дома с воплем ужаса.
Как красиво этот вопль контрастирует с тем самым шёпотом из тьмы.
«Вся последующая поездка была как пьяный бред сродни иным рассказам Эдгара По, или стихам Рембо, или гравюрам Доре, но, как бы то ни было, я добрался до Тауншенда. Вот и всё».
А вот и говорящая цитата в одном из предпоследних абзацев повести:
«Это были три предмета <...> Как я сказал в самом начале в них не было ничего ужасного. Ужас заключался в выводах, которые напрашивались при виде этих предметов».
В «Шепчущем из тьмы» суть в выводах, в мыслях, а до них — в переживаниях, которыми делится герой-рассказчик. А не в описаниях самого мира и внеземных существ. Ужасное как категория, через которую автор говорит с читателем.
В который раз уже (первый раз был во время знакомства с «Солярисом» Станислава Лема, а дальше — с романом Филипа Дика «Мечтают ли андроиды об электроовцах» и так далее), читая фантастику, замечаю следующее.
Когда акцент в произведении смещён на антураж и сюжет, в нём мысль о человеке и человеческом звучит будто бы более тонко, чем в некоторых романах, относящихся к реализму.

