Не стало выразительного знакомого моей питерской юности композитора и поэта Павла Мамушкина (1989–2026). Паша был типичный человек питерского подполья в его подспудной версии, предшествующей нынешней кристаллизации. Из всей фундаментальной для Петербурга художественной установки, замешенной, как известно, на донкихотском принципе «трагической шаловливости», Пашей усвоена была только трагика, зато усвоена как. Это был такой герой какого-нибудь заострённого, промозглого польского артхауса, из тех лиц, про которых ясно, что могли б, как горшки, обжигать глаза миллионов, продайся человек на секунду хоть глянцу, но выбирает при этом он сутулиться и мглеть суровым болотным огнём какой-то хтони — копни ты его этот торс, а там внутри испарина, канава, ад. Так же удивляло в нём и всё остальное. С трудом получалось уразуметь, как этому парню удаётся пребывать натуралом (ощущение было такое, что непонятно это и ему самому). Неопределима была сама какая-то его струя: Паша был высочайших, неколебимых духовных устремлений кюнстлер, во всём-во всём желавший только лишь дойти до самой сути, каковая понималась им исключительно в тонах последней истины бытия. При этом, духовное этот человек понимал и умел видеть только через тело — это был воплощённый какой-то персонаж поэзии Александра Миронова, для которого дух горний — дух форм, дух истин, дух божественный, дух самоё Духа — мог мыслиться исключительно как субстанция, выбирающая манифестировать себя в самом плотном, плотском, реальном до гадливейшей (а значит, наистраданнейшей) жути. Чёрный розановец такой. Да, Паша был тёмный, светлый, возвышенный, придавленный, искренний, закрытый, нежный, прямой — и не было для него ни различия, ни границы между двумя этими состояниями, наоборот — одно выражалось через другое. История ещё ждёт пера, уловящего сей тип постленинградской муки. Но память о нём остаётся очень особая.
Мы общались не много, хотя в сводках моих персональных Паша записан как человек, заставивший меня как-то раз прослушать одну пьесу Уствольской, к чьим метафизическим горизонтам я только тогда подступался. Это был типичный (т.е. редкий) друг того моего круга — поклонник Седаковой, Ильянена, Скрипичного концерта Берга. Мне любо было в нём и (не)истовое благоговение перед творчеством его учителя, Настасьи Хрущёвой. Трогало и на редкость открытое это, скромное его внимание к тому, что написано было и мной. Несколько месяцев назад кружнейшими путями от него поступила рекомендация посмотреть «В год тринадцати лун» — с первых же кадров стало ясно (и хорошо — но и тоскливо), что это фильм-учебник, схвативший всю его догму, всю прорванность бытия. Теперь Паша погиб отвратительно — я ненавижу эту злую легенду, заставляющую любовников истины рушить себя в черноты мироздания всегда одним и тем же способом всегда в один и тот же возраст. Но схвачен будет он пускай прекрасной человек-загадкой — неповторимым движением плеч в широкой рубашке поперёк 22-го автобуса, тёплым ароматом сирени в размытом питерском лете, странными, всегда как бы избоку вопросами и готовностью ответить на всё как на высшем суде, — и глазами-вблизи, всегда чуть пьяными, оттого что жизни для них так много.
На белом скрине выше фрагмент недавней (первой?) его поэтической публикации. На чёрном — стихотворение, присланное им мне в 2013 году. По этой ссылке владельцы ВК могут услышать один его трек уже семилетней давности.
