Михаил Бордуновский

<...>

Вошкается в Архане и тень меня прежнего, дремлет над чашей лапши, и пар застилает линзы её телескопов: пленница, она всё забыла и ходит чёрной шахматной турой взад-вперёд по набережным, бездумно приноравливая шаг к той скорости, с которой течёт река, сёрпает, сдувая всплывшую зелёную труху, настой горьких трав, пока вентилятор без толку мотает пустой головой — «нет», — и тень замершей в воздухе птицы, похожей на ком сухой земли, неподвижно висит на глиняного цвета стене, прямо над моей собственной тенью — в эти пару мгновений, пока она неподвижна, она неподвижна всегда, и никогда не сорвётся (чтобы пропахать своим чёрным гребнем облепиху предгорий Тянь-Шаня, шиповник, мающийся вдоль стен закусочных и АЗС на обочинах под Оренбургом, крапиву Кургана, эт сетера, и вернуться после заточки в меловую Архану, перерезав ей глотку шипящей струёй минералки), раз за разом продлевая свою бездвижность ещё на микрон вперёд: сизое пламя конфорок кипятит кухонный воздух Арханы, в котором расточительные тени, забывшие возродиться, ждут разве что явления отложенной на триллионы лет белой дыры, оборотки всего тяжёлого тяготения этих мест, которая посыпется тысячами скобяных лавок, источая всосанный за тысячелетия антиквариат, колошматящий по металлофону начищенных пеплом крыш атональной Арханы — когда она явится, как непрошенное воспоминание, оборотка любого забвения с обманным курсом 1:1, тени эти под непреклонным метеоритным обстрелом всех возмещённых предметов примутся тогда ждать явления чёрной дыры; ни за что, ни за какие шиши не возвращаться в эту действительность, не возрождаться, думает он, привалившись к плите, на которой спеет угольный кофе в джезве-жестянке, и ждёт лишь, как внезапной милости, мгновенного расторжения всех атомарных связей заворожённого василисками тела, но не спускается полог, не лопается лампочка, и лиловое слезливое сердце, мусорный мешок, идёт свои чередом: как можно в фантасмагоричной этой реальности трюков и пантомим не быть против всякой поэзии, и откуда этот гонор — утро за утром продирать глаза, обменивая сон без сновидений на всё, что вокруг, что держится лишь на серебряных реактивных иглах, ведущих всё это сквозь космическую помойку, от одних полых звёзд к другим, чужим полым звёздам. Лёгкий дождь, как лёгкое забытье, не помешал бы теням этих шахматных изваяний, дошедших, как Вояджер Первый, до края своей жизни, и обнаружив за ним всё то же самое — совсем другое, но точно такое же, полное болью и башнями нечитанных книг — край, куда мы отправили боль, чтобы она не лезла под руку: она лёгкий дождь, лёгкое забытье, поднятая сквозняком целлофановая оболочка, сброшенная предметом, которым она пыталась утешиться, боль, как обещанный дождь, который ещё не настал, но уже прошёл, потраченный зря. Ars poetica. Ещё я скажу, как связаны эти города, и границы, и кто оформляет все документы — всё дело во Второй Луне, которая вечно опаздывает. Ночь Арханы бинтует нам глаза, никогда больше не повторяясь.