Наумовский крест был гладким. Он висел на темной обнаженной груди Наумова, мешая прочесть синюю наколку-татуировку — цитату из Есенина, единственного поэта, признанного и канонизированного преступным миром:
Как мало пройдено дорог,
Как много сделано ошибок.
Лирические строки в контексте исправительного лагеря (в начале поста я цитирую «На представку» из цикла «Колымские рассказы» Шаламова), конечно, теряют элегическую интонацию. Поэзия, искусство, а то и всё человеческое в хронотопе лагеря теряют смысл, потому что никак не помогают выживанию.
Наумов вряд ли знает есенинское стихотворение целиком, но мы-то можем погуглить:
Смешная жизнь, смешной разлад.
Так было и так будет после.
Как кладбище, усеян сад
В берез изглоданные кости.
Вот так же отцветем и мы
И отшумим, как гости сада…
Коль нет цветов среди зимы,
Так и грустить о них не надо.
Погуглить, чтобы понять: это стихотворение на Колыме невозможно. В пейзаже нет берёз, жизнь не смешная, а страшная, и о человеке никто не вспомнит, не потому что он одинокий одиночка, а потому что бригадир коногонов, блатарь Наумов проиграл твою телогрейку в карты. Протестовать бесполезно — дневальный вполне по-есенински «наточит нож за голенище», а затем вонзит «под сердце финский нож».
И, может быть, самое страшное здесь — это безэмоциональность рассказчика, которого волнует не смерть, не убийство, а то, что «теперь надо было искать другого партнера для пилки дров».
