Издательство «Полифем»

Аркадий был невероятно чуток к языку, к его обертонам и безмолвию, к его изменчивым, эфемерным формам — «раскаленному туману стрекоз». Его письмо ткется из ветреной мглы и солнечной дымки языка, подхватывая малейшую вибрацию ритма в этимологических перекличках, обнаруживая проблеск угасшего желания в отголоске слова.

Для Хеджинян сознание — это тревога, проявляющаяся и крепнущая по мере того, как «жизнь» скользит по его краю, а знание никогда не является высказанной в полноте сущностью, но всегда предстает частью целого, из-за горизонта которого «любовь ведет поиски того, что может проти-востоять разделению».

Я ощущала — пусть это было лишь интуицией, смутным чувством, — что между деньгами и временем существует некое неотъемлемое соответствие, но связь между деньгами и пространством (в абстрактном смысле, то есть «пространственностью») казалась мне куда менее очевидной. Конечно, если не понимать под пространством собственность или недвижимость. Но советское пространство нельзя присвоить. И, несмотря на любовь к этому странному, почти осязаемому свету, в котором город словно плывет, различимый лишь частично, многие ленинградцы (да и вообще русские), как мне не раз говорили, страдают агорафобией. И это, и многие другие пространства порождают в них страх бесконечности.

Но интересно то, как различаются голоса четырех якобы безымянных, безличных соавторов. Голос Хеджинян наиболее конкретен, наиболее осведомлен в нюансах явлений и действий во всех их противоречиях и подробностях. Голос Дэвидсона самый дидактичный и бесстрастный. Уоттена — что не удивительно — самый политический <…> Голос же Силлимана — самый что ни есть сюрреально-клоунский, его читатель без труда узнает в принадлежащих ему заметках его собственные стихи, предложения, не следующие одно за другим, и, тем не менее, дающие необычайно яркую и откровенную картину того, что чувствовал калифорнийский провинциал в едва дышащем, безнадежно циничном, однако необыкновенно возбуждающем Советском Союзе.