С 1 марта 2026 года на первое место в числе репрессивных постановлений, коснувшихся книгоиздания, вырвался «закон о запрете пропаганды наркотиков в литературе и искусстве». Именно ему удалось, по сути дела, на несколько месяцев обрушить нормальную работу книжного рынка нынешней зимой и ранней весной.
Если законы об ЛГБТ затрагивали сотни, максимум немногие тысячи наименований, то законы «наркотические» коснулись уже десятков, если не сотен тысяч книг. Как и все подобные ограничения, они не имеют срока давности, то есть под их действие подпадают все книги, находящиеся в продаже, когда бы они ни вышли.
Это значит, что весь ассортимент должен быть просмотрен издателем, «подозрительные» книги нужно отозвать из магазинов, проверить, а после часть просто вернуть в продажу, часть упаковать в пленку и снабдить соответствующими (довольно пугающими) ярлыками, часть изъять безвозвратно.
Такая сегрегация объясняется тем, что, как и в случае с ЛГБТ-пропагандой, у нового закона есть два ответвления с предельно размытыми границами.
Книги с «сюжетно обусловленным упоминанием» психоактивных веществ продавать можно, но с обязательной маркировкой и исключительно в категории 18+. А вот книги, содержащие «пропаганду» наркотиков, запрещены — первое нарушение карается штрафом и полным изъятием тиража, второе — штрафом существенно большего размера, а то и тюрьмой на срок до двух лет.
Принципиальная невозможность надежно отличить «упоминание» от «пропаганды», и вообще понять, что подлежит маркировке, вызвала среди книжников панику. По сути дела, с осени 2025 года сотрудники редакций значительную часть рабочего времени посвящали не своим прямым обязанностям, а поиску наркотиков в уже изданных книгах (возможно, именно этим отчасти объясняется такой существенный спад в числе наименований, вышедших в первом квартале 2026 года).
На помощь был призван искусственный интеллект: предполагалось, что он выявит и отметит «опасные» фрагменты, которые потом будут проверены вручную. Но количество найденного оказалось настолько велико, что в редакциях образовался форменный затор: ИИ отмечал даже фразы типа «мой наркотик — это шоколад» или «религия — опиум для народа».
Для минимизации риска до ручной проверки были приостановлены продажи значительной части «сомнительных» книг, а прессу заполонили абсурдистские сообщения о том, что из продажи изымают то русскую классику, то труды Ленина, то роман Алексея Сальникова «Опосредованно» (в нем действие разворачивается в альтернативной реальности, где роль наркотиков играют стихи), то произведения Дениса Драгунского (в его фамилии нейросеть выявила опасный корень «drug»).
Поскольку не у всех старых книг, остающихся в продаже, есть действующий правообладатель, часть нагрузки легла на книготорговцев. Именно к ним проверки и «тайные закупщики» (сотрудники силовых ведомств, выдающие себя за покупателей и пытающиеся найти на полках что-то запрещенное) приходят в первую очередь, поэтому полностью полагаться в деле маркировки на издателей магазины не могут. Прошлой зимой некоторые из них были вынуждены сократить часы работы: высвободившееся время продавцы тратили на просеивание ассортимента в поисках наркотиков.
Чтобы помочь страждущим, Российский книжный союз опубликовал на своем сайте перечень книг, подлежащих обязательной маркировке, — на сегодня в нем содержится 3346 позиций. Однако с практической точки зрения пользы от этого списка нет — он содержит данные о конкретных изданиях, но не о текстах как таковых.
Так, к примеру, в список вошла книга Патриции Хайсмит «Мистер Рипли. Все романы», выпущенная издательством «Иностранка». Однако романы Хайсмит неоднократно издавались в том числе по отдельности, и установить, в каком именно из романов о талантливом мистере Рипли содержится нечто психоактивное, можно только опытным путем. То есть даже желающий честно выполнить все требования издатель или книготорговец должен проделать всю работу самостоятельно, с нуля, не полагаясь на официальные рекомендации.
https://carnegieendowment.org/ru/russia-eurasia/politika/2026/08/russia-book-reading-decline
