Море в комнате
В «Одиссее» Нолана меня занимает не то, что он прибавил к Гомеру, а то, что он оттуда вычел. Фильм невероятно красив: море роскошное, огромное, чудовища страшные, испытания выглядят вполне эпически. А вот боги, которые у Гомера вмешиваются в каждый поворот сюжета, спорят, помогают, мстят и буквально ведут героя за руку, отступили за черту, которая, начиная примерно с Рене Декарта и Фрэнсиса Бэкона (17 век), определяет современные европейские представления о реальности.
На освободившемся от богов месте стоит современный человек: виноватый, с травмой, с сомнением, с ответственностью за каждое собственное решение. С довольно неловкими отношениями с судьбой, в которую он уже не верит так же естественно, как верил гомеровский Одиссей. Ход, базовый для современной культуры: метафизика уступает место психологии.
То, что прежде разыгрывалось между человеком и миром, теперь целиком разыгрывается внутри одного человека. «Посейдон» оборачивается неотпущенным прошлым, сирены это недопустимый соблазн, циклоп - страх, море - бессознательное. Возвращение домой превращается в долгую терапию, в конце которой герой обязан наконец примириться с собой.
Человек мифа определяет себя не через выделенный внутренний центр (декартово cogito: «я думаю, значит, существую»), который сначала существует «в себе», и только потом вступает в отношения с миром, богами, чудовищами и предками. Он не маленький владелец собственного «я», выходящий из дома наружу. Он сам есть место пересечения рода и имени (Одиссей, обманув Полифема, назвавшись «Никто», потом все же открывает себя, выкрикнув свое имя), героического тела и мистического ритуала. В нем живут память, запреты, духи местности и сны. Это можно назвать «максимальной антропологией»: человек здесь огромен (не потому, что мнит себя главным существом во Вселенной): его границы не совпадают с поверхностью тела и пределами индивидуальной психики. В нем действуют боги, судьба, стихия моря, однажды данная клятва, и ни один поступок не принадлежит целиком автономному «я».
Современная культура моделирует «антропологию минимальную», где человек остается наедине с собственной биографией и причины всех проблем вынужден отыскивать внутри себя. Не бог отвел взгляд, не судьба спутала дорогу, не разорванная связь договора расстроила порядок мира, а я сам сделал выбор, не совладал с желанием, реализовал травматический сценарий, неясно понял свои собственные мотивы.
У такого перехода есть очевидное приобретение: феномен личной ответственности. Современный Одиссей уже не спишет разрушенный город на каприз Афины, и двадцать лет скитаний на гнев Посейдона. Но есть своя цена: мир перестает быть самостоятельным и живым и превращается в декорацию человеческой психики, где всякий остров оказывается символом, чудовище комплексом, бог метафорой внутреннего конфликта.
Картина Джорджо де Кирико «Возвращение Одиссея» прекрасная иллюстрация этого перехода. Одиссей гребет в маленькой лодке по морю, которое раскинулось прямо посреди обыкновенной комнаты. Но де Кирико, как мне видится, оставляет красивую двусмысленность: то ли современный человек окончательно приручил стихию мифа и перевел его на язык психологии, то ли, наоборот, море проломило пол комнаты и напомнило, что никакой интерьер не способен удержать Реальное в границах нашего «я».
Между нолановской фигурой и гомеровским Одиссеем лежит почти вся история европейской философии: сначала человек странствует по миру, населенному богами, а потом обнаруживает, что все боги переехали внутрь него и зовутся теперь желаниями, страхами, травмами, бессознательным. Поэтому главный вопрос нолановской «Одиссеи», конечно, не в возвращении героя домой. Он том, что ему надо перестать быть «человеком моря», которых так боится современность. Одиссей, отгородив часть своей психики от другой ее части, боится сам себя. Отсюда и декорации в фильме не буйные греческие, а минималистичные.
Нолан переделал «Одиссею» из эпоса в лирику. Главное отличие между ними - чувства важнее событий. Фильм трещит по швам от напора Гомера, но держится со скрипом, как Троя.
