Tempus Fugit

Миха все это время слонялся из комнаты в комнату и действовал всем на нервы. Мирьям не пришла. А вдруг она и вовсе не придет? Или все-таки придет? Каждый понимал, каково Михе приходится, и норовил ему налить.
— На-ка вот выпей, помогает.
Или:
— На-ка вот выпей, успокаивает.
Или:
— На-ка вот выпей, и сразу полегчает.
Или:
— На-ка вот выпей, и сразу расслабишься.
Таким манером Миха накачался быстрее всех, кстати, впервые в жизни. И мало-помалу даже перестал волноваться, хотя Мирьям по-прежнему не было.

Потом один из друзей экзистенциалистки устроил на балконе хэппенинг: притащил из кухни сливочный торт, раскрыл его и, расстегнув штаны, публично на него пописал. Волосатик, вне себя от омерзения, прибежал на кухню, прервав своими негодующими тирадами дискуссию о «скупке страны», но экзистенциалистка тотчас его осадила:
— Что ты хочешь, мальчик, это же искусство андерграунда, авангард, подполье, хотя я понимаю, без привычки трудно. В прошлом году он вообще за мной хвостом ходил и все, что я ни скажу, повторял, как попка, слово в слово. Тут волей-неволей начнешь думать, что говорить, а что нет. А вот это и есть настоящее искусство.

И тотчас, само собой, разгорелась дискуссия о том, что такое настоящее искусство. Фрэнки выложил на стол свою ручищу с вытатуированной на ней русалкой:
— Вот вам настоящее искусство. Три года и восемь месяцев, как отдать, на нарах корпел, — просипел он, и в тот же миг с балкона раздался всеобщий вопль отвращения и ужаса. Теолог, бледнее смерти, пришел на кухню и сообщил, что «этот клиент» — так он назвал авангардиста-подпольщика — только что слопал им же самим описанный торт. Тут даже экзистенциалистка, совсем недавно авангардиста защищавшая, передернулась от омерзения, назвав его «свинтусом вонючим», но теперь именно Волосатик неожиданно пылко за него вступился:
— Нет-нет, это как раз искусство и есть! Когда тебя всего наизнанку выворачивает! Это как удар током! Электрошоковое искусство!

Гул голосов, ритмы блюза, звон бутылок и смачный пришлеп карт по барабану создали в квартире необычайно живой звуковой фон...

Відтак вишикувались на Сен-Жерменській луці, лаштуючись до бою. Та ніхто не наважився виступити проти них, тож вони покинули Париж і вирушили до Аквітанії. А по дорозі вбивали всіх гебреїв і відбирали їхнє майно…
«Чому гебреїв?» — спитав я Сальватора. «А чому ні?» — відповів він. І пояснив, що ціле життя вони чули від проповідників, мовляв, гебреї — вороги християнського люду, вони нагромаджують багатства, відбираючи від них, злидарів. Я спитав, хіба не синьйори та єпископи нагромаджують статки, збираючи десятину, хіба то гебреї були справжніми ворогами «пастушків»? Він відповів, що коли справжні вороги надто сильні, треба знайти ворогів серед слабших. Ось чому простаків називають простаками, міркував я собі. Лише сильні світу сього завше добре знають, хто їхні справжні вороги. Синьйори не хотіли, щоб «пастушки» стали загрозою для їхніх дібр, і їм було дуже на руку, що отамани «пастушків» стали ширити думку, буцім багато дібр належать гебреям.