Христиане в Третьем рейхе

Как гражданин Германии, как преподаватель немецкого университета и как политический человек я считаю не только правом, но и нравственной обязанностью участвовать в формировании судеб немецкого народа, раскрывать явные изъяны и бороться с ними […]

Я ставил себе задачей пробуждать студентов — не через создание организаций, а простым словом, не актами насилия, а нравственным исследованием серьёзных пороков, поразивших нашу политическую жизнь. Возвращение к ясным и моральным основам, к правовому государству, к взаимному доверию человека к человеку есть не что-то противозаконное, а напротив — восстановление законности.

Я спрашивал себя в духе категорического императива Канта, что произошло бы, если бы субъективная максима моих действий превратилась во всеобщий закон. И неизменно получал ответ: Тогда в наше государство, в нашу политическую жизнь вернулись бы порядок, безопасность и доверие. Каждый нравственно ответственный человек возвысил бы вместе с нами свой голос против угрожающего господства голой силы над правом, против неприкрытого произвола, поставленного выше воли нравственного блага.

По всей Европе подавляется право народов на свободное самоопределение, причём это касается даже небольших групп. Уничтожается самобытность рас и народов. Основы истинного народного единства подорваны систематическим уничтожением доверия между людьми. Нет более ужасного приговора народному единству, чем признание, которое мы все вынуждены сделать: никто уже не чувствует себя в безопасности рядом с соседом, и даже отец не может довериться своим сыновьям.

Вот чего я желал, что должен был сделать.

Для любой внешней законности существует последний предел, за которым она становится неистинной и безнравственной. Эта граница проходит там, где законность становится прикрытием трусости, не осмеливающейся выступить против откровенного беззакония.

Государство, которое запрещает всякое свободное выражение мнений и всякую, даже нравственно оправданную критику, которое всякое предложение по совершенствованию подвергает чудовищной каре как «подготовку к государственной измене», нарушает неписанное право, которое всегда было живо в здравом народном сознании и должно таковым оставаться.

Я достиг единственной цели — произнести это напоминание и предостережение не в маленьком приватном дискуссионном клубе, а из позиции того, кто, осознавая всю ответственность, говорит с высокой трибуны суда. Ради этого предостережения, ради призыва одуматься я жертвую своей жизнью. Я настаиваю на возвращении свободы нашему немецкому народу. Мы не хотим провести свою короткую жизнь в рабских оковах, даже если это будут золотые цепи материального изобилия.

Вы отобрали у меня статус и права профессора, заслуженную «summa cum laude» мантию доктора и приравняли меня к худшим преступникам. Никакие обвинения в государственной измене не лишат меня внутреннего достоинства преподавателя высшей школы, который открыто и мужественно исповедует своё мировоззрение и политические взгляды. Неотвратимый ход истории оправдает мои поступки и стремления, я в этом уверен. И я молю Бога, чтобы духовные силы, двигающие историю вперёд, вовремя проснулись в моём народе.

Я действовал так, как должен был действовать, повинуясь своему внутреннему голосу, и принимаю все последствия, памятуя прекрасные слова Иоганна Готтлиба Фихте:

Und handeln sollst du so, als hinge
Von dir und deinem Tun allein
Das Schicksal ab der deutschen Dinge,
Und die Verantwortung wär dein.

И действовать ты должен так, будто
Лишь от тебя и твоих поступков
Зависит судьба Германии
И ответственность — на тебе.

Повиновение, которое порабощает души людей, которое нагло влезает во внутреннее святилище человеческой свободы, в его совесть, есть самая высшая форма варварства!

Ксантен, 1936

Прежде всего подобает быть послушным Богу, а не людям. Через освящённую верой совесть Бог обращается к каждому из нас. Всегда слушайтесь голоса совести. […] Может быть, что послушание Богу, верность совести будет стоить мне или вам жизни, свободы, возможности оставаться на родине. Но лучше умереть, чем согрешить!

Мюнстер, 20 июля 1941