Вещи, труд и этика
Немного наблюдений об отношении к вещам. С одной стороны, сама по себе вещь для меня представляется как ничто. Поэтому в случае её утраты или повреждения я вопреки как будто бы обязательно должному состоянию горечи испытываю радость от сознания освобождения. Для меня это всегда нравственный тест на то, насколько я зависим. Вспоминается при этом мудрость Сократа, проходящего через рынок и говорящего: «сколько существует вещей, которые мне не нужны».
Однако, с другой стороны, при повреждении вещи, даже если она не моя, я порой чувствую горечь. Но отчего? Ведь если сама по себе вещь есть ничто, то откуда горечь? Получается как раз оттого, что вещь-то не может существовать сама по себе. Она всегда есть продукт чьих-то трудов и усилий, и даже если она нерукотворная, то кто-то о ней заботится, чтобы она сохранялась. Поэтому фактически горечь по поводу повреждения или утраты какой-то вещи есть горечь не по поводу самой вещи, а горечь по поводу уничтожения чьих-то сил и трудов, а, беря всеобще, и самой жизни, часть которой была потрачена (из любви или из нужды) на произведение и сохранность этой вещи.
Когда я об этом задумываюсь, то вижу, как колоссально меняется оптика моего взгляда: ведь и тот ноутбук, на котором я набираю этот текст и те очки, через которые я могу видеть этот мир лучше, чем моим естественным зрением, всё это результат трудов каких-то известных, а в большинстве своём и совершенно не известных мне людей. Если продолжать эту логику, то это результат в том числе и жизней всех существовавших до меня поколений.
Это видение даёт мне буквально материальную связь со всеми живущими и жившими прежде людьми. Но оно же налагает на меня и ответственность за то, как я использую те вещи, которыми обладаю, и вообще за обладание определёнными вещами.
Это же касается и денег как эквивалента вещей, а значит, и эквивалента труда, эквивалента жизни, которая состоит из труда. Поэтому когда я трачу или получаю деньги, то по сути я имею дело не просто с фиктивной бумажкой, о которой есть всеобщая договорённость, так как сама по себе она ничего не стоит, а имею дело с жизнями других людей.
Если, например, следовать, этике Канта, что человек никогда не должен быть средством, но всегда только целью, или, если, например, следовать евангельской этике о любви к другим как к самим себе, то получается, что невозможно вычеркнуть из этой этической перспективы экономический вопрос. Абстракция от него есть иллюзия нравственности.
А отсюда становится ясна и ценность коммунистических идей, согласно которым человек должен отдавать только то, что он должен отдать, и получать только то, что он должен получать. Иными словами, мысль «от каждого по способностям, каждому по потребностям» из такой перспективы воспринимается не как утопический опиум всегда неудовлетворённого нынешним положением человечества, а как разумное зерно, заложенное в самой идее труда, без которого невозможна наша жизнь.
