...
Я стою у двери.
Она закрыта. Самая обычная дверь. Дерево, ручка, щель внизу, откуда тянет чужим, еще не моим воздухом. Казалось бы, просто шагни — и всё. Ан нет. Ноги будто в бетон залиты, а в горле ком размером с тот самый этап, который я только что пережила.
Вчера закончилась война. Моя личная. Та, где я была и поле боя, и санитаром, и павшим солдатом, и тем идиотом-генералом, который отдавал приказы. Она длилась вечность. Знаете это чувство, когда боль становится настолько привычной, что начинаешь путать её с дыханием? Когда тишина кажется предательством, а спокойствие — чем-то инородным, чужим, как вставная челюсть?
Там, за спиной, остались руины. То, чем я жила, во что верила, чего боялась до дрожи. Остались ночи, когда молишь не Бога, а просто тишину — только бы не наступило утро. Остались люди, которые стали тенями, и тени, которые были роднее людей. Осталась я прежняя. Усталая, выпотрошенная, вывернутая наизнанку, но — живая. Странно, да? Вроде всё, дышу, а ощущение, что только что вытащил себя из морга собственными зубами.
И вот я здесь. У двери.
Рука тянется к ручке, но в воздухе застывает. Потому что я знаю цену. Я усвоила уроки той, прошлой жизни. Я знаю, что за красивой дверью может быть пропасть. Что за улыбкой — кинжал. Что за «я люблю» — «прощай».
Мне страшно. Не от того, что там. А от того, что я больше не выдержу этого. Того самого — когда снова начнут отрывать по живому. Во мне просто не осталось здоровых мест, чтобы принять новый удар. Моя душа сейчас похожа на человека, который вышел из реанимации после клинической смерти: каждое прикосновение к коже отдается криком, каждый громкий звук — разрывом сердца. И тут — новая жизнь. Новая любовь. Новая надежда. Это же так больно, чёрт возьми!
Но самое странное не это.
Самое странное — я понимаю, что открыть надо.
Потому что за спиной — уже не жизнь, а музей моей боли. Нельзя вечно жить среди руин, даже если ты сроднился с этим пейзажем. Там холодно. Там нет воздуха. Там могилы, которые я уже оплакала.
Я стою у двери, и дрожь в пальцах — это не только трусость обожженного. Это ещё и предвкушение. Где-то в самой глубине, там, где еще теплится тот дурак-мечтатель, который когда-то верил в чудеса, просыпается тихий голос: «А вдруг? Вдруг там — оттепель? Вдруг там — дом? Вдруг там — тот самый рассвет, ради которого стоило выжить в этой кромешной тьме?».
Я боюсь. До скрежета зубов, до холодного пота.
Но я открываю.
Потому что устала бояться. Потому что самое страшное уже случилось со мной там, за спиной. А здесь, за дверью, каким бы пугающим ни был новый мир, мне хотя бы не нужно будет умирать заново. Здесь, кажется, можно просто... жить.
Ручка холодная. Скрип петель звучит как выстрел.
Сделай вдох.
Заходи ...
