Когда я прочитал это стихотворение в новой книге Ростислава Русакова, оно сразу же вызвало в моей памяти хрестоматийное эссе Вальтера Беньямина «О языке вообще и языке человека», столь же зачитанное, сколь и неиссякаемое. Это стихотворение как будто дает поэтически наглядное, образно-чувственное выражение тем же мыслям, которые философ высказал в свойственной ему торжественной манере. Сегодня эта манера может звучать высокопарно, затмевая почти до непроглядности содержание мысли:
Язык сообщает языковую сущность вещей. Но самое отчетливое явление этой сущности — сам язык. Поэтому ответ на вопрос: что сообщает язык? — гласит: всякий язык сообщает сам себя. Например, язык этой лампы сообщает не лампу (ибо духовная сущность лампы, поскольку эта сущность сообщаема, — отнюдь не сама лампа), а язык-лампу, лампу в сообщении, лампу в выражении.
и в конце эссе:
Язык того или иного существа есть медиум, в котором сообщает себя его духовная сущность. Непрерывный поток этого сообщения струится сквозь всю природу от самых примитивных форм существования до человека и от человека к Богу.
В некотором смысле автор стихотворения идет дальше Беньямина: там, где философ начала двадцатого столетия видит гордую и возвышенную (адамическую) миссию человека в способности услышать язык вещи (то в ней, что сообщаемо) и, переводя язык природы на язык человеческий, сообщить его Богу (процедуры восходящих переводов), поэт начала двадцать первого века обнаруживает или проектирует ситуацию, в которой слышимым оказывается сам язык внутри вещей («переплет молекулярных наречий»), их внутренняя сообщительность («дерева своему листу», «семечко яблока сияет мякотью яблока»), их способность к взаимному или самоутешению («ты жив, пока ты со мной»).
Можно сказать, что смещается акцент, но конструкция сохраняется.
Если у Беньямина человек дает природе бытие, переводя ее в язык, то в поэтическом проектировании Ростислава Русакова сам факт вслушивания, открытости («предметы заговаривают первыми»), приводит человеческий субъект в бытие («меня (…) позволяют к жизни»). Только в этой фразе и только в косвенном падеже здесь обозначено «я», а рукопожатия, которые разбрасывает по углам слово, как бы напитывают субъекта речи энергией сообщительности, вызывая к жизни поэтическую речь и как сказывание, и как перевод.
Возможно, эта толика постгуманистической скромности оказывается едва ли не плодотворнейшей прививкой к современной поэтической речи.
#комментарий_Якова_Подольного
