Фраза Пушкина: «С Гомером долго ты беседовал один...» - это про неминуемые годы уединения человека, решившего оставить свой взгляд на древнегреческий эпос.
Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который
странствуя долго со дня, когда святой Илион им разрушен -
Таково начало у Жуковского. Профессор Павел Шуйский в переводе 1948 сделал Одиссея многохитрым. Вернсаев вернулся к определению Жуковского. У Исраэля Шамира герой эпоса - "многострадальный". Современный Сальников и Казанский разглядели в Одиссее многохитрого.
*Одиссея" Гомера в переводе Григория Стариковского - это необычно. Одиссей - изворотливый.
Все герои суетятся не просто в вещном мире, а в кинематографически ощущаемой очевидности всего мироздания. Текст Стариковского зоим и даже осязаем. Пусть даже речь идет про сказочный остров Цирцеи или про пещере Полифема. Стариковский без единого архаизма высветлил вещную пронзительность созданного Гомером мира. Нет не только архаизма, нет привычного с Гнедича гекзаметра, Стариковский выбрал тактовиком, стихотворный размер,, позволивший ему в подробностях воссоздать свободный гомеровский ритм Гомера, ничуть не отступив от принципов стиля эпического сказа. отказ от архаизмов и стремление к самой отчетливой передаче гомеровских образов делают текст естественным для восприятия… "Думаю, что основной вопрос о переводе Гомера, - говорил переводчик, — это вопрос о нашем времени: каков может быть новый русский Гомер (если он теперь вообще может быть) в стране, пережившей (но не изжившей) травму сталинизма и страшной войны, в стране изувеченных поколений, в которой половина страны – одиссеи, а остальная половина – циклопы и лестригоны?"
Точнее не скажешь. Каждый читатель открывает в себе не только Гомера, но и его героев. Александр Кушнер вот открыл себе: "Ахилл, Аякс, Патрокл, Гектор — все лучшие обречены; выживает Одиссей хитроумный. Нет, безусловно, не только хитроумный, — и благородный, и многославный, и даже божественный, но хитроумный — прежде всего".
И Гомера Кушнер разгадал, как никто:
Я думаю, когда Гомер писал
Прощание героя с Андромахой,
Не старцем был он,- плакал и пылал
И слезы утирал, смутясь, рубахой,
Заглядывая в пасть тоски,- оскал
Ее сквозит за лирой-черепахой!
И славил он спасительную тьму,
На эллинов наброшенную свыше…
Лет двадцать пять, я думаю, ему,
От силы тридцать было…
Рассмотри же
Ахиллов щит, всю эту кутерьму
На нем, дворцы, и пастбища, и крыши…
Не он слепец, а ты — в сравненье с ним!
Очки сними и брось их в пыльный угол.
Он видел все, он слишком молодым
Был в этом мире нимф и старых пугал,
Которым ветхий миф необходим,
И сонный стих, чтоб нежил их, баюкал,-
А он отверг весь этот жирный грим,
И сам любил, и жарко был любим,
И презирал ученых, пыльных кукол.
Читайте слишком молодого Гомера. В любом переводе
