Теплица — главный символ столетия.
Именно в теплице однажды встретятся человек, родившийся в 1957-м, в 1983-м и в 2001-м. Потому что теплица — это не только про огурцы, помидоры и дачу. Это про способ существования человека внутри эпохи.
Для меня теплица навсегда пахнет яблоками.
Огромная дореволюционная яблоня росла рядом с бабушкиной теплицей и каждое лето нас с сестрой отправляли за теплицу собирать уже подгнившие яблоки. Иногда раздавался глухой удар - яблоко пробивало хрупкую крышу. Почти сразу вслед за этим слышалось ворчание деда, который шел латать дыру.
Тогда мне казалось, что теплица — это просто место, где можно спрятаться чтобы съесть украденный с кухни кусок колбасы. В теплице он почему-то был вкуснее, чем за столом. Именно в теплице я написала первое стихотворение в одиннадцать лет. Вероятно, незрелые светло-зеленые огурчики напоминали мне о моем тщедушном предмете обожания с болезненного цвета кожей.
Только сильно позже я поняла: теплица — идеальный образ последних ста лет культуры.
Потому что именно в теплице встречаются модерн, постмодерн и метамодерн.
И если модерн строил заводы, пароходы, государства и большие идеи, то постмодерн начал разбирать самого человека.
Модерн (поколение наших родителей) говорил: у личности есть ядро. Есть подлинное «я». Его можно раскрыть, воспитать, найти.
Постмодерн (те, кому сейчас примерно 30-45) ответил: никакого ядра нет. Есть только конструкции, нарративы, способы описывать себя.
Идеально эту идею сформулировал Ричард Рорти через идею «финального словаря». Каждый человек описывает себя набором слов, в которые верит: сила, травма, любовь, реализация.
А что вообще стоит за этими словами? Что стоит за словарем?
Постмодернизм приходит к довольно страшному выводу: ничего.
Личность в постмодернизме — это не сущность. Это текст о себе. Привычка рассказывать одну и ту же историю разным людям, слегка меняя интонацию под компанию.
Особенно жутко и особенно точно это прозвучало именно на постсоветском пространстве.
Потому что русский постмодернизм вообще не похож на западный. Наш постмодернизм рождался не в сытом университете и не в дискуссии о природе языка. Он рождался среди распада. Среди телевизионного шума разборок девяностых. Среди ощущения, что реальность потеряла несущие стены.
Это состояние классно передано в «Жмурках», в Балабановских героях, в желтухе журнала Speed Info, в бесконечной телевизионной истерике нулевых.
Голос всего этого безумия (на мой вкус) - Виктор Пелевин.
Да, я считаю его гением, а еще - искренне его ненавижу и не буду без особой надобности перечитывать.
Пелевин рафинированно показывает, что внутри человека может не оказаться никакого «настоящего меня». Только реклама, только мемы, только идеологии, только желания, которые человеку кто-то однажды продал (все вспомнили «Бойцовский Клуб» Паланика?)
Сознание у него всегда заселено чужими голосами. А личность — временная сборка из языка, культуры и рыночных желаний.
И именно поэтому миллениалы так болезненно узнали себя в его книгах.
Потому что миллениал — это человек, выросший внутри сломанной реальности, где телевизор объяснял, что такое успех, реклама — что такое счастье, а психология — что такое личность.
И тут важно уточнить одну вещь.
Пелевин не совсем классический постмодернист. Его делает по-настоящему великим то, что внутрь всего этого цинизма он подмешивает буддизм, дзен, эзотерику и ощущение иллюзорности мира как такового.
Для Пелевина не просто «личности нет», а «личность — это сон системы о самой себе».
Миллениалы, конечно, впитали это почти религиозно.
Отсюда эта странная смесь: цинизма, иронии, магического мышления, терапии, самокопания, духовности, самооптимизации и тотального ощущения внутренней пустоты.
Собственно, именно поэтому символом миллениала для меня становится теплица.
Не сама теплица, конечно, а человек внутри неё.
10
