Обито чуть ли не рвет одежду на чужом теле, оставляя небольшие лоскуты от формы Какаши на холодном полу. Всё в камуи казалось холодным, а воздух был удивительно чистым, несмотря на то, как они скакали вокруг друг друга всё это время, не жалея сил, используя стихии и оставляя за собой кровь и пот. Но даже так всё вокруг было почти наэлектризовано и Какаши на автомате взглянул на свою ладонь, видно ожидая увидеть райкири. Но ничего не было, лишь пальцы подрагивали от смешанных чувств, что все так же мешали дышать. Между ними почти нет пространства. Было невыносимо жарко, несмотря на то, что для Обито перепады температур пустой звук, а на Какаши оставалось все меньше одежды. Ожесточенное в битве лицо Учихи не поменяло свое выражение и они будто продолжают сражаться, только как-то неправильно и извращенно. Эта мысль билась в головах у обоих, но все еще не останавливала. С каждой секундой все будто постепенно теряло смысл и, казалось, только эти действия были безоговорочно необходимы и важны. Неизбежны.
Первым выпад совершил Обито, спонтанно опрокидывая Какаши на землю и придавливая собой, сев сверху, после очередного обмена ударами.
Учиха же на размышления времени не тратит, когда в пару движений расстегивает собственные брюки, запрещает себе предаваться воспоминаниям, когда раздвигает чужие ноги, и не позволяет прислушиваться к доводам разума, нашептывающим, что происходящее не сделает ничего для них проще, когда, стянув зубами перчатку с ладони, смачно плюет на нее и использует слюну, как единственную смазку, распределяя по члену. Едва вздрагивает и выдыхает сквозь стиснутые зубы, глядя на крупный напряженный член, слабо пульсирующий под пальцами. Он не тратит время на подготовку или — что было бы смешно — прелюдии, он даже не интересуется в должной мере чужим телом и в обычной ситуации Какаши бы оскорбился, но сейчас он лишь с молчаливой покорностью наблюдает за ним. Приставив головку к сжатому кольцу мышц, он грубо врывается в чужое тело, рывком, не щадя и даже не предупреждая. Хотелось сделать как можно больнее, заставить Какаши скулить и, возможно, даже просить остановиться. Он не знает, в какой момент в нем вдруг проснулось это желание — наблюдать за чужой беспомощностью и страданиями. Какаши шипит сквозь зубы, сжимает в пальцах крепкое плечо и затылком бьется об пол. Боль для него почти ничтожна после всех ран, оставленных на теле, что не прекращали тянуть и зудеть где-то на фоне всех ощущений. Он к ней привык уже давным-давно, хоть эта и была новой и неожиданно острой. Правда в груди все стискивает странный трепет — неестественный и болезненный. Какаши соврет, если попытается убедить кого то или, по крайней мере, Обито сейчас в том, что он не мазохист. Брови сдвигаются к переносице в жалобном выражении, но всем телом он выказывает полное подчинение и позволение делать с его телом все, что вздумается, в надежде, по меньшей мере, таким образом искупить хотя бы часть вины. Но не то чтобы Учихе какое-либо разрешение вообще было нужно. Он собирался взять, как ему казалось, свое — Хатаке, раз разом проводивший долгие часы, всматриваясь в его имя, выведенное на камне, это доказывал — и любое сопротивление готов был подавить на корню, не переставая чутко прислушиваться к каждому чужому движению, ожидая удара или… хоть чего-нибудь. Но не добился даже осуждения во взгляде или слов, что попытались бы его остановить. Он пробует вновь толкнуться до конца резким движением, но чувствует чужое неосознанное сопротивление, от чего грязно ругается себе под нос, но следом, все же нарушив их безмолвную борьбу, уже громче огрызается, нахмурив в очередном приступе раздражения брови: — Какаши, расслабься, черт тебя дери! — По-моему, именно это и… мф-ахх!.. И п-происходит… Звучит почти насмешливо, глаза на мгновение искрятся весельем, но очередной грубый толчок вновь выдавливает из него хриплый и глухой выдох. Учиха не утруждает себя заботой о внезапном партнере. В принципе, как и всегда.
