несовременник

Русские слова, прячущиеся здесь как бы за венецианской маской, всегда вполне готовы ее откинуть – но тогда же выясняется, что тайна проникла и под нее. Эти тексты утверждают красоту в ее хватающей за локоть внезапности: они не то чтобы «умеют заставать врасплох», а только этим и занимаются, продлевая и умножая растерянное очарование, которое представляется мне их первоосновой.

Поэтическая подборка Татьяны Грауз, колеблясь между звуковыми частотами, постоянно подходит к одной и той же теме: обособленному человеческому существованию, которое при этом нуждается в существованиях вокруг себя. Грауз пишет о пористости воздуха, проницаемости голосов, потому что именно эти свойства позволяют одновременно сохранять единичное достоинство и мыслить себя в окружении других, пострадавших от вынужденного движения.

В простоте этих слов – прозрачная, скорбящая сила, обретаемая чистота. Так, может быть, белеют уже ослабевающие пальцы, не выдерживающие носимую тяжесть. Этой же чистотой послушен, к примеру, и снег, им покрытое молчащее поле. Сила эта не властвует, не стремится захватить, изменить насильно и яростно – она тиха, как вообще тихо всё сокровенное, испытываемое всерьёз, в пределах сердца.

Эта поэзия безжалостно предъявляет историческое повреждение речи, не пытаясь его замаскировать или сгладить: страдание в этих стихах не подлежит эстетической нейтрализации, и картина, прирастающая каждой последующей строчкой, обретает всё большую пронзительность.

Трепетным, глубоко личным отношением пронизаны все беседы поэта. В каждом из 12 видеоуроков Гандельсман раскрывает особую художественную картину мира, учит зрителя анализировать поэзию под новым углом. Этот курс не только знакомит с новыми именами, но и позволяет проследить преемственность поэтических эпох: от «поколения дворников и сторожей» до «новых тридцатилетних».

Поэзия дю Буше взыскует дыхания и движения, простирающихся сквозь белые поля внутри страниц и придающих его стихам особый визуальный ритм. Её раскрытие происходит в столкновениях с материальными феноменами природы, не как с чем-то хорошо известным, а как если бы всё, что явлено — было явлено здесь и сейчас впервые, и мир этих феноменов постоянно создавался заново, включая в себя и самого без устали пересекающего ландшафт поэта и вcю, крайне хрупкую в этом натиске стихий, рукотворную его оболочку.

Мир этих стихов переживается как пространство после катастрофы, но сама катастрофа почти никогда не называется. Она присутствует в интонации, в жестах, в способе смотреть на вещи. Отсюда внимание к малому и уязвимому: к чужому дому, горячей еде, птице, стучащейся в стекло, дрожащей руке, имени, которое необходимо сохранить. Большие исторические события здесь постоянно переводятся в человеческий масштаб. Однако дело не только в масштабе. История лишается привычной монументальности и перестаёт быть единственным центром внимания. Она входит в один ряд с повседневными жестами, случайными предметами, частными воспоминаниями и обрывками разговоров. Читатель сталкивается с самим опытом его проживания – всегда неполным, фрагментарным и существующим одновременно на нескольких уровнях.

Для меня в этом тексте важнее всего слово «смертны» вместе с его двойником, солнцем. Смертность – качество зрения, слепящий и проясняющий фактор, постоянное напоминание. Если в глаза светит солнце, способность видеть не утрачивается, а трансформируется. Здесь нечто похожее: человек не может смотреть на мир иначе как сквозь осознание своей не-вечности, это ограничивает его и награждает. Награда достижима при смотрении «всё выше и выше», но и слушании тоже, поэтому текст так фонетически напряжён. Для получения этого опыта человеку необходима тишина – прежде всего, внутренняя; «быть немного потише» означает, наверное, скромность как этическую установку. Язык, чтобы передать этот опыт, тоже должен смотреть сквозь – простыню, стрекозу – разные ли они, не имеет значения. Отсюда «работа ошибками» – стать ошибкой, увидеть, услышать, освободиться.

Все ли в силе? Кровью до сих пор пахнет только кровь? У нас до сих пор есть общие преставления о том, что такое поэзия? Говоря о многомерной подборке Михаила Айзенберга, мы остановимся только на двух пространствах – социальном и поэтологическом. Важно уточнить, что вопрос задает, конечно, не поэт – этот вопрос приходит к нему извне, и звучит для него неуместно-наивно: «Вы б еще спросили…»

Когда читаешь поэзию Владимира Кошелева, перед глазами возникает образ плеромы, то есть некой полноты, которая дана как полнота изначально, но тем не менее постоянно наполняется. Поэт, обитающий внутри подобной полноты и отдающий себя ей, не озабочен поисками и поэтизированием того, что ещё не было освоено – он чувствует себя свободно, имея право и на перекличку, и на наполнение новым, и на повтор.

Сегодня антропный принцип можно сформулировать следующим образом: мир таков, потому что в нём есть мы. Хороших натуралистов из людей не получается, поскольку тяга к вмешательству пока что превосходит способность (или желание) мирно созерцать. Подборка Льва Оборина даёт нам возможность наблюдать наблюдателя, то есть, по сути, себя самих...

Даже освоившись в Англии, поэтесса не переставала оглядываться на страну своих родителей. Теперь ее наследие само стало частью традиции, продолжая ряд чтимых ей авторов – Донна, Блейка, Китса, Дикинсон, Уитмана, Фроста.

Для меня не существует той тишины, что заглушила бы этот неравнодушный голос, и на склоне лет не потерявший желания вопрошать.

«Сейчас это обретает смысл социальный: о каких-то смертях, даже у нас, в России, говорят открыто, а о каких-то, например, жертв сталинских репрессий, становится не принято или небезопасно говорить публично. Тема памяти – очень болезненна, разумеется (особенно в такие эпохи, как сейчас), но Целан дает мужество для того, чтобы такое слово найти, чтобы в слове этом происходило нечто большее, чем только явление знака, чтобы в слове этом происходила встреча...» – Максим Калинин

Голос Кочеткова раз за разом пытается опробовать пределы узкого индивидуального существования и постоянно тянется к границе – между собой и другим, между плотью и воздухом, между тьмой и светом, порождая мощное эротическое напряжение особого свойства. Это напряжение не связано с интимным психологизмом – скорее, оно онтологическое, исследующее (утопический? не уместившийся в наличный порядок отчужденного существования?) остаток нереализованной телесной свободы и тоскующее по возможности иного бытия.