𝚗𝚒𝚊𝚕𝚊𝚢 | 𝚊𝚛𝚌𝚑𝚒𝚟𝚎

И всё же, думается Кузьмину, место младшего Апостола вовсе не здесь, не в этой низкой, больше похожей на землянку избушке в Мотовиловке, нет. Место Ипполита — в столице, в свете петербургских канделябров, Ипполит должен принимать участие в императорских балах, идти под руку с красивой и знатной молодой дамой, танцевать с ней кадриль и польку и наслаждаться дворянской жизнью.

Место Ипполита — не здесь. И планировать убийство императора Ипполит тоже не должен.

Кузьмин выходит из избы на улицу, вдыхает морозный зимний воздух и зябко ёжится. Знал бы подполковник, старший брат Ипполита, какие образы сейчас блуждают в мыслях поручика...

Ночь выдалась спокойная и тихая; солдаты полка, кто не рассредоточен на дежурстве, позволили себе отдохнуть перед тяжёлым походом, но мрачные раздумья не дают Анастасию покоя. Он пытается собрать свои мысли воедино, настроиться на завтрашнее утро, но разум раз за разом возвращается к Ипполиту, к тяжёлым кудрям, ниспадавшим на лоб, к тонком профилю и к задумчивым глазам — точно тягучая карамель, переливающаяся в свете свечей всеми оттенками, от глубокого чёрного до мягкого шоколадного.

Несколько шагов по скрипучему крыльцу, громкий выдох, да головой в сугроб — вот только снежный душ не помогает выкинуть все греховные мысли из головы. Кузьмин фыркает, точно пёс дворовый, и трясёт волосами, скидывая с них хлопья снега. За спиной слышится тихая усмешка, и он оборачивается.

— Что же, в банях горячей воды больше нет, и вы перешли к более радикальным способам умыться, Настасий Дмитриевич? — Ипполит улыбается краем губ, в лунном свете карамель в его глазах становится тёмной, тяжёлой. В груди у Кузьмина от этого снова что-то тянет, чуждое и незнакомое, но он не отворачивается, продолжает смотреть на молодого прапорщика.

Эх, не место Ипполиту Ивановичу здесь, в этом полку, да только мальчишка поупрямей своих братьев будет. Если уж ни Матвей Иваныч, ни Сергей, ни даже Мишель Бестужев-Рюмин не смогли вразумить его, то станет ли он Анастасия речи слушать?

— Вот, возьмите. — Кузьмин вскидывает голову, глядя на Ипполита, который протягивает ему полотенце. Он коротко кивает в знак благодарности, когда забирает махровую ткань, и на короткое мгновение их пальцы соприкасаются; холодные — Анастасия, горячие — Ипполита. — Вам болеть никак нельзя. Кто же роту за собой поведёт, ежели командир будет сопли жевать?

Анастасий смеётся, накидывая полотенце на голову, и поднимается на крыльцо к Ипполиту. Муравьёв-Апостол обратно в избу не возвращается, хоть за спиной уже слышится приглушённый дверью голос Сергея, но Ипполит продолжает стоять на стылом январском морозе вместе с Анастасием.

Кузьмин упирается локтями в шаткие перила, и тяжкие думы снова одолевают его. «Свобода или смерть!» — высокий, но уверенный голос Ипполита всё ещё отзывается эхом, и Анастасий закрывает глаза.

Будь они не в этом месте и не в этом времени, что бы ожидало их? Кузьмин поклялся, при братьях Ипполита да при полку всём Черниговском поклялся, что будет теперь Ипполита до самой смерти своей защищать, как брата родного, но если бы не было всего этого? Если бы были они в какой-нибудь европейской Швеции или Италии, где, по слухам, даже зимой открыты пляжи для морских прогулок, если бы были они с Ипполитом где-то там, а не в Киевской губернии, планируя дело преступное и цареубийственное?

Что бы ожидало их в других вариантах жизни?

Дима сделал несмелый вдох, потом ещё один. Ремни тут же впились в рёбра, и он забросил все свои тщетные попытки получить хоть немного кислорода. Помрёт — ну и ладно, зато в приятной компании.

И как вообще Валик в этом постоянно ходит?

— И как ты вообще в этом постоянно ходишь? — язык работает быстрее мозга, и Валя холодно вскидывает бровь, сильнее затягивая кожаный ремень на его животе. Даже, кажется, сильнее, чем предыдущий на груди.

— Я не хожу в этом постоянно, — отвечает Валя, вновь опуская к глаза к хитрым сплетениям портупеи, которую он уже несколько минут поправлял на Диме. Приходилось дышать через раз и напоминать себе, что всё это ради расследования.

Единственная нить по делу Фейка вела в тематический клуб, где доблестную питерскую полицию не жаловали, а вот людей из круга Калигари пропустить могли вполне. Отправлять в одиночку гражданского, пусть и Валика, Дима отказался наотрез, а потому молча терпел, пока Валя из капитана Дубина делал кого-то... менее напоминающего капитана Дубина.

— Поднимись, — командует Валя, и Дима послушно встаёт на ноги, чуть кривясь: в этих ремнях вообще возможно передвигаться? Валик подходит к нему со спины почти вплотную, его ладони скользят от поясницы к лопаткам, и Дима напрягается.

— Что ты делаешь?

Он не видит, но почему-то уверен, что Валя сейчас закатывает глаза.

— Как что? Пристаю к тебе. Всегда мечтал попасть в обезьянник за домогательства капитана полиции.

Дима усмехается, но всё настроение слетает, когда Валя тянет за ремень на спине, и остатки воздуха моментально вылетают из лёгких. Он пошатывается, и Валя перехватывает его второй рукой поперёк груди, прижимая к себе, и ситуация от этого лучше не становится.

— В порядке? — спрашивает Валя, и Дима закрывает глаза. Его голос раздаётся прямо над ухом, и стоит огромных усилий не податься назад, роняя голову на плечо Вали. Надо сосредоточиться. Это всё ради расследования. Фейк. Взрывы памятников. Свидетель в клубе, куда он собирается проникнуть под прикрытием. Надо. Сосредоточиться. На сегодняшнем задании.

Валя ведёт ладонью вверх по его спине, пока пальцы не замирают у ремня на лопатках, и в голове у Димы становится совсем пусто. Невольно срывается шумный выдох с губ, и он уверен, он готов поклясться, что Валя сейчас усмехается, а его рука сжимается поперёк Димы ещё крепче, вынуждая почти прижаться спиной к своей груди. Дима сглатывает, всё ещё не открывая глаз, и почти поцелуй дыханием касается затылка.

— Валя...

— Ммм?

— Если ты не прекратишь, то...

— ...арестуешь меня, капитан?

— ...то ни до какого клуба мы не доберёмся, и потеряем последнего свидетеля.

— Знаешь, — задумчиво произнёс Валя, стараясь не смотреть в сторону Димы. Только продолжал держать его руки в своих и осторожно поглаживал костяшки, словно они были хрустальными, — мы совершаем подвиги для тех, кому до нас нет дела, а любят нас те, кому мы нужны и без всяких подвигов.

Дима рассмеялся.

— Философ какой-то, что ли?

— Ага. Лосяш из «Смешариков».

она просит: «расскажи мне о любви», но я молчу.

и шум в переполненной квартире затихает вместе с тихим щелчком дверного замка, отрезая абсолютно всё: и визгливый голос лизки, и громкий смех малыша, и какой-то спор гены с...

и роза не смотрит на него. тимоха поджимает губы и хмурится, не зная, как прервать тишину, потому что молчание от розы ощущается каменной плитой. если бы она кричала, визжала, кидалась в него тетрадями и пустыми коробками от конфет, ему было бы в десятки раз легче.

она просит: «расскажи...»

роза делает глубокий вдох и оборачивается. её волосы пахнут розами и чем-то ещё сладким, и когда-то тимоха готов был отдать всё, чтобы хоть раз вздохнуть их нежный запах. когда-то тимоха готов был на всё ради взгляда этих голубых глаз, но сейчас он смотрит в них, а видит другие — точно такие же, но изумрудно зелёные.

и будто насмешка — из коридора доносится смех дружка, и тимоха отводит глаза, не смея смотреть на розу.

— значит, лиза не врала? — спрашивает роза, и её голос надрывается. наверное, ещё вчера — да что там, сегодня утром — тимоха захотел бы лизку убить, но сейчас он не чувствует ничего. — пожалуйста, скажи мне, что это неправда.

тимоха и рад бы всё опровергнуть, но слова в горле встают непроходимым комом. роза улыбается криво, но губы её дрожат, а в голубых глазах застывают слёзы.

— хорошо. — она отворачивается, украдкой стирая их, а когда смотрит на тимоху снова, то взгляд её становится отстранённым. — я думала... ладно, это уже неважно.

— роза, прости, я не хотел... — и тимоха всё же пытается оправдаться, но роза качает головой, взмахивая белокурыми хвостами, и слова обрываются.

— не надо, — перебивает она и выходит из комнаты. тимохе ничего не остаётся, как выйти следом за ней, и шум в квартире барбоскиных почти оглушает. он видит на кухне лизу с малышом, видит гену в его комнате-лаборатории, а затем его взгляд останавливается на дружке.

и роза это видит тоже.

потому что дело никогда не было в ней.

дело было в нём.

В следующий раз, когда он снова начнёт жаловаться, что Талия слишком сильно душит его своей заботой, Джейсон вспомнит именно этот момент и отвесит себе по затылку. Момент, когда их дом окружён встревоженными людьми, у подъезда мигает пожарная машина, а из окна двенадцатого этажа вовсю валит плотный чёрный дым.

В этот самый момент он безгранично благодарен, что его старшая сестра — та ещё зануда, которая выбросила все его старые тонкие пижамы и заставила купить тёплые новые, потому что пожарные пока никого не пускали внутрь, и всем жильцам приходилось терпеливо ждать на улице, когда потушат пожар.

Порыв ветра заставил Джейсона поёжиться от холода, втягивая голову в плечи, и где-то справа от него послышался громкий вздох. Он скосил глаза в сторону и тут же понял, что это была очень плохая идея, когда заметил рядом с собой соседа из квартиры напротив — Перси, мать его, Джексона.

Соседка снизу, оставившая ключи в закрытой квартире, перестала что-то жалобно говорить своей подруге, они обе стрельнули глазами в сторону Перси и дружно захихикали.

Джейсон сделал тихий вдох и досчитал до пяти. Конечно же эвакуация посреди ночи застала врасплох их всех, поэтому будет совсем уж некультурно, если он начнёт так бесстыдно пялиться на Перси, который недовольно хмурился, глядя на чадящее дымом окно и не замечая, что его домашний халат развязался, раскрыв голый торс и совершенно не прикрывающее сильные бёдра нижнее белье.
«Не смотри вниз, не смотри вниз, не смотри вниз», — лихорадочно думал Джейсон, сжимая в кармане штанов связку ключей, пока их ребристый бок не впился в ладонь, но взгляд всё равно предательски устремился ниже смуглого живота, и щёки покраснели так, словно ему было пятнадцать.

Весь этот год после смерти Олега он пытался закрыть эту боль внутри, запрещая себе вспоминать, но теперь он может наконец позволить себе раствориться в этом мгновении, когда Олег рядом с ним, живой, и его прикосновения снова остаются на коже не фантомными воспоминаниями, а реальным теплом.

Кто мог вообще предсказать такое: пока Дин и Сэм вместе с Джо Харвелл и шерифом Миллс ищут следы Люцифера в Миннесоте, Чарли застряла в бункере Просвященных с их мелким братом, который спрашивает советы насчёт...

Джейсон Грейс совсем не похож на Луку Кастеллана.

Чувства к Луке были словно глоток из реки Флегетон: Перси помнит этот обжигающий жар, залечивающий раны, но не избавляющий от жажды и голода. Чувства к Джейсону — как глоток нектара; как кусочек амброзии, напоминающий о синих пирогах Салли Джексон и о вкусе морской воды на губах.

Поцелуи Джейсона не имеют ничего общего с поцелуями Луки.

Всего один раз — тот самый, когда на борту Принцессы Андромеды Перси не мог отвести взгляда от золотого гроба, скрывающего в себе Владыку Титанов. От ужаса он едва смог удержать свой меч в руках, а Лука продолжал кривить губы в такой знакомой усмешке, глядя прямо на него и не обращая внимания ни на свою охрану, ни на ту эмпусу — как её там звали? Келли? Всё это не имело значения в тот миг, когда Лука пересёк бархатистый ковёр и притянул Перси к себе для обжигающего и злого поцелуя.

Ничего общего с мягким и осторожным прикосновением губ Джейсона после битвы в Техасе.

Пайпер улыбалась так, будто могла видеть сквозь стены каюты, и Перси даже встревожился; кто знает, может, Лео и смог придумать для «Арго II» что-то такое, оправдывая это безопасностью экипажа, или дочери Афродиты было положено знать такие вещи? Но Джейсона улыбки бывшей подруги не волновали, и на следующий вечер он снова остался в каюте Перси, и снова, и снова, и снова... Пока тренер Хедж, этот чересчур воинственный сатир, не вытащил Джейсона на палубу за ухо, крича что-то про правила и приличия.

К огромному веселью Лео и Пайпер; Хейзел обмахивалась рукой, избегая смотреть на них двоих, а Фрэнк с преувеличенным интересом рассматривал стены общей каюты.

Аннабет не смеялась. В её глазах Перси видел то, что было понятно только им двоим. В её глазах Перси видел отблеск усмешки ещё одного голубоглазого блондина, которого когда-то мистер Д. выволакивал из домика Посейдона.

Аннабет дёрнула плечом и отвела взгляд, слегка улыбнувшись. Перси опустился за стол напротив неё, и его пальцы тут же встретились с другими — горячими и сильными, словно южные ветра, и Джейсон прикрыл рот второй ладонью, виновато кивая в ответ на непрекращающиеся возмущения Хеджа.

Джейсон Грейс совсем не похож на Луку Кастеллана. Но Перси поклялся водами Стикс, что на этот раз не позволит себе его потерять.

Уилл Байерс обманул смерть. Он выжил, несмотря ни на что.

Уилл Байерс наконец-то вернулся с Изнанки. И грызущее чувство тревоги, сжирающее Майка изнутри, наконец-то исчезло.

Уилл всё еще находится в больнице под наблюдением тех врачей, которым Джойс не доверяла ни на йоту и ни за что бы на свете не доверила им своего сына, если бы не долгие уговоры Хоппера и Джонатана. Они знают, что нужно делать.

Майк проводит у постели Уилла уже столько времени, что врачи даже не пытаются прогнать его. Майк сжимает его холодную ладонь в своей, согревая, не отрывает взгляда от бледного лица. Губы сами помимо воли шепчут: «Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя…».

И сердце Майка Уилера проваливается в яму и начинает стучать в разы быстрее, когда он слышит в ответ слабое: «Я тоже… Я тоже люблю тебя, Майк».

Доктор Оуэнс что-то говорит Джойс, которая до этого момента была напряжена подобно натянутой струне, но после его слов облегченно выдыхает и утыкается лбом в плечо Хоппера. Он гладит её по спине, что-то отвечает доктору, а затем смотрит в окно палаты – туда, где под датчиками и аппаратами лежал Уилл, а рядом с ним, всё так же крепко сжимая его ладонь, сидел Майк.

Майк не слышит, что говорит доктор Оуэнс. Но он чувствует, что это что-то хорошее, и улыбается Уиллу. Уилл улыбается в ответ.

Когда к Уиллу приходят остальные, Майк отходит к окну, но всё ещё не сводит с Уилла своих внимательных глаз. Уилл изредка смотрит на него, не задерживая взгляд подолгу. И когда их глаза все же встречаются, они слабо улыбаются и отводят их.

Состояние Уилла балансирует на тонкой нити под названием «стабильность», медленно перевешивая в сторону улучшения. Но это улучшение столь медленное, что почти не заметно.

У Уилла почти нет сил говорить, и поэтому они сидят молча, просто глядя друг другу в глаза. Уилл всё ещё бледен и слаб, каждую ночь проваливается на ненавистную Изнанку, и только голос Майка – и Джойс – помогает ему вернуться.

Майк оставляет на его губах соленые, с привкусом слез, поцелуи, и Уилл тянется в ответ. На его бледно-меловых щеках появляется едва заметный румянец, он улыбается тепло и крепко сжимает руку Майка в своей.

Уиллу становится лучше, потому что он больше не кричит по ночам, не зовет Майка, срывая себе голос его именем. Уилл больше не похож на ожившего мертвеца, мальчика-зомби.

Уилл все еще в больнице под присмотром доктора Оуэнса, но он идет на поправку. Так считает Майк, так считает Джойс, так считают все.

Майк гладит его волосы, очерчивая нежным взглядом каждую черточку его лица, когда Уилл спит. Майк любит Уилла до боли в груди, и Уилл отвечает ему тем же. Майк касается носом его щеки, вдыхая любимый аромат, шепчет ему на ухо тихо, что они всегда будут вместе и ничто их не разлучит. Уилл поправится, обязательно поправится, они окончат школу, поступят в один университет и проживут долгую счастливую жизнь. Вместе. Уилл улыбается сквозь сон и выдыхает сквозь сон еле слышное: «Майки, я люблю тебя», заставляя все внутри Майка трепетать.


Через три недели Уилл Байерс умирает.

— Сколько таблеток аддералла ты принял?

— Две, — дёргает головой Стайлз, — может быть, три. Боже, я сказал ему, что люблю его!

— Кого? — немедленно оживляется Лиам, с ослиным упрямством игнорируя предупреждающий взгляд Скотта, но когда он вообще слушал Скотта? Когда кто-либо вообще слушал Скотта?

Айзек не в счёт, у него были свои причины. Но Айзека давно нет в Бейкон-Хиллз, и стоп, что только что сказал Стайлз?

— Джордана!

— Джордана?

— Кто такой Джордан? — чешет затылок Лиам, но его вопрос остаётся без ответа, потому что уже Скотт вскакивает на ноги, и часть заметок про Благодетеля падает на пол.

— То есть, это было не прям признание в любви, это было — что я там ему сказал? Что-то типа чувак, я люблю тебя больше жизни, больше всего на свете, спасибо, что спас мне жизнь, я назову в твою честь своего сына. Прекрати смотреть на меня так! Не каждый день меня пытаются пристрелить в подвале психушки, я был в состоянии аффекта! Или как там правильно называется?

— Я вспомнил. Джордан — это же Пэрриш, да? Тот самый помощник твоего отца, которого подожгли в машине, но он остался целым и невредимым, — вклинивается в разговор — точнее, в очень нервный монолог Стайлза — Лиам. И Скотт, и Стайлз поворачиваются к нему с самыми нечитаемыми выражениями лица, и он слегка тушуется. — Кто он, к слову? Дракон, саламандра, Дейенерис Таргариен? Кстати, а драконы существуют?

Стайлз поворачивается к Скотту, указывая пальцем на Лиама.

— Тебе действительно нужно научить своих бет хорошим манерам.

— Задача Кристофера — спасать тебе жизнь, а не сдувать пылинки. Лучше ушибленная голова, чем простреленный затылок. Тебе напомнить, что случилось с сыном Пака Чаннёля?

Голос отца — холоднее зимы на Хоккайдо. Минхо отдыхал там с братьями в прошлом декабре, и ощущение расползающейся в груди стылой стужи от слов отца точь-в-точь такое же, как и той зимой в Японии. Минхо стискивает зубы до шума в ушах, кидает презрительный взгляд на Кристофера и вылетает из столовой, наплевав на все приличия. За спиной раздаются спокойные шаги — ну разумеется, приставленный отцом пёсик двинулся за ним следом!

Едва они скрываются на втором этаже, Минхо разворачивается и толкает Кристофера раскрытой ладонью в грудь, невольно кривясь: грудные мышцы у новоявленного бодигарда оказались каменными. От неожиданности Кристофер пошатывается и прижимается спиной к перилам лестницы, и у Минхо мелькает подлая мысль толкнуть его ещё раз, чтобы он перевесился сильнее и свалился на первый этаж.

Нет, бред полный. Минхо не настолько мудак.

— Батенька больше не наблюдает, поэтому можешь перестать корчить из себя верного барбоску, — шипит Минхо и отходит подальше; соблазн столкнуть телохранителя с лестницы с каждой секундой всё сильнее. — Так что отвали, займись какими-нибудь своими делами и оставь меня в покое.

Кристофер чуть прищуривается и медленно улыбается, заставляя Минхо вскипеть от злости.

— Сын господина Пака Чаннёля был найден в своей комнате с перерезанным горлом, — произносит Кристофер, и его голос оказывается неожиданно глубоким и красивым. Минхо даже теряется на секунду, а Кристофер продолжает говорить: — А всё потому, что его телохранитель покинул свой пост. Я не повторяю чужих ошибок и не совершаю своих. С завтрашнего дня вы будете обучаться стрельбе и основам самообороны. Под моим руководством, разумеется.

Минхо кривит губы в презрении.

— Под твоим руководством? Командовать мной вздумал? Пошёл нахер! — он снова толкает Кристофера в грудь ладонями, но тот даже глазом не моргает, и Минхо едва сдерживает по-детски глупое желание показать ему средние пальцы. Вместо этого он прожигает Кристофера ненавидящим взглядом и срывается в свою комнату, громко хлопая дверью. Осторожное перестукивание каблуков в коридоре даёт понять, что Кристофер остановился прямо за дверью, и от злобы Минхо едва ли не рычит.

Отец сошёл с ума!