moonfogar

​В первом варианте концепта небрежный силуэт задавали взъерошенные короткие волосы, цветочный венок либо ободок в виде мыши; костюм опирался на традиционную скандинавскую детскую одежду, а с собой он носил оставленную матерью гармонику и белую мышку. Весь образ сочетал холодную отстранённость, трогательность, миловидность и скрытую странность.
​Мы окончательно утвердили и доработали первое направление: с одной стороны, скорректировали лицо персонажа, добавив ему детской пухлости; с другой — изменили образ серых крыс, сделав зверьков более милыми грызунами. Пройдя эти правки, концепт пришёл к финальной версии.
​Концепт-арт и модельный лист
​На растрёпанных волосах надет венок из болотной калужницы. Неестественный румянец на лице и глубокие тёмные круги под глазами подчёркивают его слабое здоровье и чрезмерную тревожность. Злобный взгляд, доставшийся ему от природы, обрёк его на жестокое обращение со стороны семьи, заставив очень рано научиться надевать маску, чтобы получить хоть каплю тепла.
​Звуки губной гармоники сопровождали его взросление. Теперь он играет на ней сам, отдавая команды своим спутникам действовать сообща.
​Одежда на нём выглядит относительно чистой, но сидит не совсем по размеру. Он нарочно приберёг один новенький ботинок, чтобы сделать из него домик для мышат, и теперь постоянно носит его с собой.

Новый выживший — «Вундеркинд», Кай
​Идеи геймдизайна и концепта
​На этот раз мы хотели создать выжившего небольшого телосложения, чей основной геймплей строится вокруг «катания снежного кома», способности взаимодействовать с досками при участии шара, а также возможности кайтить и сдерживать охотника вокруг этого шара. Учитывая такие свойства, как динамическое изменение формы, отскок при столкновении, потерю объёма и способность преодолевать доски, первой нашей мыслью было сделать шар живым — шаром, который собирается и катится благодаря множеству крошечных существ. В сочетании с исторической эпохой и визуальной плотностью на ум пришли два ключевых образа: ком из мышей (крысиный король) и Гамельнский крысолов. Крысолов управлял стаями крыс звуками музыки, а также увёл за собой детей из города; это предание естественным образом несёт в себе оттенки сказочности, обмана, дрессировки и скрытой опасности. Так ребёнок, способный мелодией управлять мышами — и при этом такой, чью доброту или порочность трудно определить с первого взгляда, — стал отправной точкой образа «Вундеркинда».
​По мере проработки концепции персонажа его ключевое внутреннее противоречие сместилось к переходу от роли «дрессируемого» к роли «дрессировщика». Из-за своей внешности и семейных травм он с ранних лет был вынужден учиться притворяться: принимать безобидный вид, чтобы заслужить хотя бы редкие крохи материнской нежности. Позже, пройдя через выучку и «огранку» Доктора, он превратился из «идиота» в чудо-образца — «вундеркинда». Для него демонстрация слабости в нужный момент — это вовсе не проявление истинных эмоций, а выработанный способ выживания ради обретения чувства принадлежности.
​На психологическом уровне его главный мотив — «принадлежность» (быть принятым). Изменчивая любовь матери заставила его слишком рано сделать вывод, определивший всю жизнь: любовь можно заслужить, лишь подавляя настоящего себя и изображая того, кем тебя хотят видеть «близкие». Холодное безразличие отчима перед лицом домашнего насилия сформировало у юного Кая логику самооправдания: свидетель невиновен. Это стало психологическим истоком того, почему он и в дальнейшем продолжал вовлекаться в отношения соучастия. Что касается корня его бед, он ближе к самосбывающемуся пророчеству в рамках травматических отношений. Мать из-за прошлых страхов проецировала психологическую тень на его лицо, а он в атмосфере страха, наказаний, бегства и покорности постепенно усвоил и сделал эту проекцию своей сутью. То, что начиналось как навязанное ему предубеждение, в череде многолетних ошибок восприятия, дрессировки и самоподавления в итоге приняло форму, близкую к пророчеству.
​Эта идея нашла отражение и в визуальном дизайне персонажа. Мы хотели, чтобы в его облике в первую очередь читались детская невинность и беспомощность брошенного ребёнка: растрёпанные кудри, криво сидящий старомодный комбинезон на помочах и ботинок, переделанный в переносное жилище для питомцев, — всё это передаёт ощущение отверженности и отчаянной попытки сохранить хоть какую-то связь с близкими. В то же время нам хотелось оставить в чертах его лица, особенно в разрезе глаз и бровей, лёгкий намёк на угрюмость и агрессию, способные вызвать предубеждение. Губная гармоника служит сквозным ключевым предметом персонажа: изначально она звучала колыбельной матери, затем превратилась в командный инструмент на дрессировках Доктора, а в итоге он сам стал использовать её, чтобы обучать новых компаньонов. Она переплетена с материнской любовью, ложью и контролем, выступая свидетелем его пути: от того, кем помыкали и кого дрессировали, до того, кто дрессирует других сам.
​Идеи арт-дизайна
​Концепт-арт «Вундеркинда» развивался вокруг ключевой темы: «маленький мальчик с от природы свирепым, злым лицом». С бесстрастным лицом во взгляде и изломе его бровей сквозит холодность, унаследованная от отца-злодея; но стоит ему улыбнуться, как на лице проступает глуповатая, безобидная, но вызывающая лёгкий дискомфорт детская непосредственность.

Мало кто из островитян знает, что тот мальчик, который часто сидит у надгробия на северном берегу и разговаривает со своим умершим другом, когда-то был «вундеркиндом», о котором наперебой писали газеты внешнего мира. Они знают лишь одно: как бы его ни называли, он всегда поднимал голову и откликался, словно за свою недолгую жизнь уже успел получить слишком много имён.

Мать называла его Каспаром. В промозглом доме у гамбургского порта это обращение когда-то было одним из немногих проявлений тепла.

Но когда черты младенца постепенно начали приобретать форму, от природы зловещие и жестокие черты его лица пробудили в матери страх, проникший до самых костей. Со временем даже если он всего лишь слегка опускал взгляд во время еды, это могло навлечь на него ругань и побои. Среди этих непредсказуемых перемен материнского настроения он постепенно нашёл способ ладить с ней: если изображать глуповатого, безобидного ребёнка, это пробуждало в матери нежность, смешанную с чувством вины.

Он всегда верил, что мать любит его. Ведь после того, как она давала волю своим эмоциям, она снова обнимала его и говорила, что ей жаль; а по ночам, когда не могла разглядеть его лица, играла ему колыбельную. Даже в ту ночь, когда мать ушла из дома, он не смог почувствовать к ней ненависти. Сжимая оставленную ею губную гармонику, он воспринимал её как знак будущей встречи.

Что же до отчима, погибшего в событиях той ночи и всегда относившегося к нему так, словно его не существовало, — к нему он тем более не испытывал никакой реакции.

В конце концов привыкшего притворяться глупцом мальчика признали человеком с интеллектуальными нарушениями и отправили в приют для бедных.

После того как доктор Эйн забрал его из приюта, он получил новое имя — или, точнее, экспериментальный код: «Κ».

Поначалу доктор действительно руководствовался добрыми намерениями. Он проявлял к нему огромное терпение и познакомил его с Фифлом — другим подопытным, находившейся под присмотром другого доктора. Благодаря этому Каспар вновь почувствовал столь желанное тепло семьи.

Поэтому, когда эксперименты и средства к существованию доктора оказались в затруднительном положении, Каспар добровольно согласился сотрудничать, чтобы сохранить стабильность этой «семьи». Так он помог разыграть сенсационное «чудо» превращения «глупого ребёнка» в «вундеркинда».

Однако хлынувшие потоком слава и выгода поглотили доктора. Он стал отбирать всё больше детей для специальной подготовки, а «Κ» велел обучать их послушанию приказам — так же, как когда-то его самого обучали выступать перед софитами в качестве «вундеркинда».

Когда обман оказался раскрыт, доктор попытался устроить пожар, чтобы уничтожить следы преступления. «Κ», всегда послушно выполнявший приказы доктора, внезапно осознал: то, как он сам стоял в стороне и наблюдал, ничем не отличалось от холодного отчима из его детских воспоминаний и от бессердечного биологического отца, о котором говорила мать.

Если проклятия, вызванные от природы зловещими чертами лица, ещё можно назвать проекцией старой травмы матери, то чем следует считать тот перевёрнутый порядок причин и следствий, при котором эта проекция, постепенно усвоенная им за долгие годы страха, наказаний и покорности, в конце концов привела его к тому образу, который она сама в нём обвиняла?

Проклятием крови — или предубеждением, получившим то, чего оно ожидало?

Этого боялась мать. И этого боялся он сам.

Поэтому он вернулся в охваченный огнём дом и спас детей.

— Так он рассказал человеку, пришедшему забрать Фифла домой.

Словно если этот человек поверит, что он всё ещё хороший ребёнок — или ребёнок, которого легко наставлять и воспитывать, — Кай снова сможет обрести «семью».

Его новый опекун, похоже, был не из тех, кого легко обмануть, но всё же принял его.

— «Разве это не своего рода талант, подобный таланту „вундеркинда“?» — сказал тот. — «Добро пожаловать на остров Мунфогар, Кай».