Пиздеть - не мешки ворочать. С мешками справится любой дурак
Раньше я считал, что у меня всё неплохо в карьере потому что я — умненький и разумненький.
Нет, я всегда знал, что умею ворочать языком. В школе до драк почти никогда не доходило — конфликты разрешались вербально — или уместной шуткой, или уводом разговора в сторону. В работе тоже всё ладилось, но все свои успехи я приписывал знаниям и умениям. А теперь я вышел работать в англоязычную компанию.
Бонжур, ёпта.
Нет, я не отупел, не растерял свои технические навыки. Но оказалось, что я даже приблизительно не представлял, насколько я полагался в работе на свой язык. Понять это удалось только сейчас. Вот уж воистину — имея — не ценим.
Понимаете, объём информации в моей речи не изменился. Изменилась широта доступного мне диапазона и точность самих слов.
Раньше я мог одевать разные личины. Когда надо — философствующий мудрец-начальник, который поможет разрешить сложные вопросы. Когда надо — бригадир, который с хуями на пальцах объяснит, откуда и докуда копать. А в отдельных случаях — и вышколенная корпоративная гнида, которую лучше не пытаться прокинуть через хер.
Мои слова были остры, как корейский булдак. И делали больно тоже дважды — вначале обжигали на входе в митинг, а потом — жгли пердак после переваривания произошедшего. Это помогало мне договариваться, организовывать людей, проталкивать хорошие изменения в компании.
А сейчас я… передаю информацию. И то с некоторым трудом.
Мне потребовалось некоторое время, чтобы осознать тот факт, что говорить на английском как на русском я в обозримом будущем не смогу. А может быть — и никогда.
Эта мысль довольно очевидная, но как же, сука, сложно это принять! Хотелось бы, чтоб всё было просто и достижимо. Хотелось бы, чтоб от подросткового возраста осталась нейропластичность и отсутствие похмелья. Но единственное, что сохраняет организм — это прыщи. И вот ты сидишь в переговорке, со своими пятнадцатью годами опыта, спотыкаешься в своей речи, запутываешься, смотришь на коллег взглядом дебила и мямлишь на уровне “Ай хэв э мазер энд э фазер”. Было больно, но пришлось с этим смириться.
Но одновременно с этим стало проще принять и вторую мысль. Я могу стать лучше.
Я решил расценивать себя как травмированного атлета. Возможно, прежние высоты для тебя больше не достижимы, а возможно — ты станешь только сильнее после восстановления — история знает и те и другие примеры. Но в любом случае, когда ты повредил ногу, перед тобой не стоит задачи побить олимпийский рекорд.
Перед тобой стоит задача заново научиться ходить.
Первые месяцы я боролся просто за то, чтобы научить свой мозг не выключаться после нескольких часов коммуникации на английском. Какая там точность формулировок? Какое изящество языка? Я приходил из офиса выжатый как лимон просто из-за самого факта использования языка. Пара часов смотрения в стену, сон — и по новой.
Через несколько месяцев мозг адаптировался и перестал так отчаянно болеть. Я постепенно набирал уверенность, собирая доказательства того, что люди меня понимают, а я понимаю их. Если в первые месяцы на всех встречах я старался молчать, то сейчас — начал аккуратно говорить. Понемногу, по чуть-чуть, набирая обороты. Шаг за шагом, медленная, но уверенная реабилитация спортсмена.
Теперь я могу ходить. Неровно, криво, спотыкаясь — но ходить. Для меня вчерашнего это не было бы достижением — но его больше не существует. Есть только я сегодняшний, который чертовски рад, что прогулки снова ему доступны.
А дальше — планов наших громадьё. Подтянуть грамматику, добавить оборотов и изящества в свою речь. Починить произношение и ритм. Перейти с неловких шагов на бег трусцой. Где-то вдалеке призрачно маячат и следующие цели — прочитать Блейка и Бёрнса, выступить, научиться шутить и писать на английском. Только всё это где-то вдалеке — сейчас важен только следующий шаг.
2
22
16
4
22
16
4February 19, 2026 529 9
