КАК ЖЕРТВА БОГА ПРЕВРАТИЛАСЬ В САМОУБИЙСТВО БОГА
После «Одиссеи» Нолана я, как обычно, полез читать, что о фильме пишут другие. Интересно посмотреть, что заметили критики, с чем согласен, что вообще прошло мимо меня.
И наткнулся на текст Антона Долина, (внесённого Минюстом РФ в реестр иностранных агентов), — известного кинокритика и автора книг о кино.
Он вспоминает Борхеса и его знаменитую идею: литература снова и снова пересказывает всего четыре истории.
1. Осада города.
2. Возвращение домой.
3. Поиск.
И —
4. самоубийство бога.
И это не случайная формулировка в одном тексте. В своей книге «Как смотреть кино» Долин тоже пишет о четвёртом сюжете Борхеса как о: «самоубийстве бога (как в Евангелии)».
Вот здесь я и завис.
Потому что:
а с каких пор жертва Христа стала самоубийством?
Это же не просто два разных слова для одного и того же.
Самоубийство — лишить себя жизни.
Самопожертвование — отдать свою жизнь ради кого-то или чего-то.
Христос не убивает себя.
Его убивают другие.
Он знает, что произойдёт.
Не отступает.
Добровольно принимает смерть.
И именно поэтому это называется жертвой.
Различие здесь не только словарное. В христианской традиции самоубийство традиционно осуждается как грех. А жертва Христа, наоборот, находится в самом центре христианства.
То есть мы берём один из главных образов самопожертвования в европейской культуре — и называем его словом с почти противоположной нравственной нагрузкой.
В одном случае — лишить себя жизни.
В другом — отдать свою жизнь.
И если бы речь шла об одном эпизоде одного произведения, можно было бы сказать: ну ладно, спор о словах.
Но Борхес пытается назвать один из четырёх вечных сюжетов, которые человечество рассказывает снова и снова.
И тогда замена становится намного серьёзнее.
Потому что мы получаем уже не другой перевод.
Мы получаем другой вечный сюжет.
Что именно люди снова и снова рассказывают тысячелетиями:
историю самоуничтожения — или историю самопожертвования?
Мне стало интересно: неужели Борхес действительно так написал?
Полез искать оригинал.
И оказалось — нет.
У Борхеса:
el sacrificio de un dios.
То есть:
жертва бога / жертвоприношение бога.
«Самоубийство» появляется уже в известном русском переводе Бориса Дубина.
Тут, кстати, выясняется важная вещь. Долин эту формулировку не придумал. Он получил её уже готовой из авторитетного русского перевода.
Но дальше происходит вот что...
«Самоубийство бога» появляется у Долина.
В других статьях.
В лекциях.
В пересказах Борхеса.
В материалах о четырёх сюжетах.
И постепенно мы получаем совершенно уверенное утверждение: у Борхеса есть четыре вечных сюжета мировой литературы, и один из них — самоубийство бога.
Не:
«в таком-то русском переводе это звучит как самоубийство бога».
Не:
«так можно интерпретировать Борхеса».
А просто:
Борхес выделял четыре главных сюжета мировой литератруры. Четвёртый — самоубийство бога.
И вот здесь хорошо видно, как работает такая штука.
Ты ищешь четыре главных сюжета —
и находишь десятки умных статей с одной и той же формулировкой.
Зачем проверять?
Перед тобой вроде бы десятки подтверждений. Хотя иногда это не десятки независимых источников. Это одно слово, которое десятки раз повторили.
Было бы удобно на этом месте сказать:
переводчик просто ошибся.
Но всё немного сложнее.
В других текстах Борхес действительно играл с провокационной мыслью о смерти Христа как о добровольно выбранной смерти. Поэтому Дубин вполне мог сделать такой перевод сознательно.
Но в «Четырёх циклах» сам Борхес всё-таки выбрал другое слово:
sacrificio.
Жертва.
И разница здесь принципиальная.
Потому что:
лишить себя жизни
и
отдать свою жизнь
— это не одно и то же.
Финал может быть одинаковым.
Смысл поступка — нет.
И вот что меня во всей этой истории зацепило больше всего.
В результате одного переводческого решения мы получили не просто другую формулировку Борхеса.
Мы получили другой вечный сюжет.
Борхес пытается назвать истории, которые человечество рассказывает себе снова и снова уже тысячи лет. То есть истории о вещах, которые почему-то снова и снова оказываются для нас важными.
Война и осада.
Возвращение домой.
Поиск.
И ещё одна:
кто-то отдаёт себя ради чего-то большего, чем он сам.
Ради других.
Ради спасения.
Ради долга.
Ради того, что должно остаться после него.
Это история самопожертвования.
А в привычном русском пересказе на её месте оказалось:
самоубийство бога.
И вот это для меня самый интересный вопрос.
Как история о том, что можно отдать себя ради чего-то большего, превратилась в историю о том, что можно уничтожить себя?
Потому что это уже не два варианта одного сюжета.
В них разный смысл смерти.
В одном случае — самоуничтожение.
В другом — поступок, направленный за пределы самого себя:
ради другого;
ради спасения;
ради долга;
ради чего-то, что мы ставим выше собственной жизни.
И, возможно, самое странное здесь именно это.
Чтобы один из вечных сюжетов нашей цивилизации поменял смысл, не понадобилось переписывать его целиком.
Оказалось достаточно заменить одно слово.
А потом много раз его повторить.
Но, может быть, дело не только в слове.
Может, мы сами настолько изменились, что нам стало сложнее понять саму идею самопожертвования?
