♦️Недавно прочла роман Набокова «Лолита». Обсудить его мне пока ни с кем не удалось, поэтому я словно застряла в своих эмоциях и мыслях, которые очень хочется с кем-нибудь проверить.
Расхожее мнение о «потрясающем языке» Набокова я, честно говоря, не разделяю. Вероятно, просто не способна его оценить в силу своей литературной неграмотности. Но, с другой стороны, никто из тех, кто восхищается этим языком, так и не смог объяснить мне, что именно делает его потрясающим.
Поэтому я решила оттолкнуться именно от этого распространенного мнения и попробовать понять, что же исследует сам роман и что смогла вынести из него я.
В философской практике мы много работаем со словом. И мой опыт показывает, что рассказ человека о самом себе и его убедительные объяснения своих поступков очень часто не совпадают с тем, что происходит в действительности. Мы привыкли считать, что лучше самого человека никто не знает собственных мотивов. Но практика снова и снова показывает, что это далеко не так. Человек способен настолько убедительно объяснить себе и другим свои действия, что интерпретация начинает заслонять сам факт.
Мне кажется, что «Лолиту» можно читать как исследование того, насколько язык способен конкурировать с фактами.
Взрослый мужчина вступает в сексуальные отношения с зависимым от него ребенком - это факт.
А дальше начинается работа языка.
Гумберт предлагает десятки интерпретаций: любовь, судьба, исключительность, взаимность, роковая страсть. Ни одна из них не отменяет факт, но постепенно выводит его из центра внимания. Предметом обсуждения становится уже не сам поступок, а его объяснение.
После этого мне пришла в голову мысль, что похожий механизм исследуют и другие великие романы.
Раскольников идет убивать старуху-процентщицу не потому, что считает себя убийцей. До преступления он создает целую систему объяснений: делит людей на «обыкновенных» и «необыкновенных», убеждает себя, что имеет право переступить закон, что смерть одного человека принесет благо многим. Факт остается тем же - убийство беззащитной женщины, но язык постепенно делает этот поступок не просто допустимым, а исторически и нравственно оправданным в глазах самого Раскольникова.
То же самое я увидела и в «Крейцеровой сонате». Позднышев почти перестает иметь дело с фактами. Любой взгляд, разговор, исполнение музыки становятся для него доказательством измены. Он живет уже не в самих событиях, а внутри собственной объяснительной модели, которая в итоге и приводит к убийству.
Один и тот же механизм можно увидеть и в гораздо более повседневных ситуациях. Человек способен оправдать предательство, трусость, ревность, бездействие, измену, жадность, ложь да и вообще любой поступок, который вступает в конфликт с его представлением о себе.Иногда не можешь поверить своим ушам, как человек игнорируя факт, дает прямо противоположную интерпретацию самому себе и происходящему.
И тогда мне кажется, что многие великие романы исследуют не столько само зло, сколько механизм, благодаря которому человек перестает видеть происходящее таким, какое оно есть. Они показывают тот внутренний рассказ, который человек сначала создает для самого себя, чтобы недопустимый поступок стал казаться разумным, справедливым или даже необходимым.
Тогда возможно, именно в этом и состоит сила языка Набокова. Не в том, что он «красивый» или «изысканный», а в том, что он заставляет читателя пережить тот самый механизм, который исследует роман. Язык который он использует, не просто рассказывает историю Гумберта, он показывает, насколько легко человек перестает видеть факт, когда на его месте появляется убедительная интерпретация.
