Она спросила спокойно. Так спрашивают про готовность обычного анализа или справки.
Администратор назвала срок.
Женщина кивнула, несколько секунд молчала, потом уточнила:
— А быстрее никак нельзя?
Ей объяснили: исследование сложное, за день или два выполнить его невозможно.
— Совсем никак?
— К сожалению, нет.
— А если доплатить?
Она всё ещё говорила тихо и вежливо. Не требовала, не повышала голос. Просто пыталась найти решение.
— Я доплачу. Сколько нужно?
Ей снова объяснили: дело не в деньгах. Есть этапы лабораторной работы, которые невозможно отменить или ускорить дополнительной оплатой.
Не дослушав объяснение до конца, она заплакала.
Не сразу навзрыд. Сначала отвернулась, вытерла глаза, попыталась взять себя в руки.
Девушки за стойкой насторожились.
— Простите. Вы ни при чём. Я понимаю, что вы не виноваты.
И почти сразу, уже не сдерживаясь:
— Ну вот почему мне никто не сказал об этом раньше?
В медицинском центре обычно было тихо.
Люди сидели вдоль стен, смотрели в телефоны, кто-то вполголоса разговаривал. За стойкой печатали документы. Открывались и закрывались двери кабинетов. Иногда звонил телефон.
Поэтому, когда человек вдруг начинал кричать, его было слышно по всему центру.
Открывались двери. Выглядывали врачи, сотрудники, пациенты.
Я тоже вышел из кабинета посмотреть, что произошло.
Помню, в первый раз подумал: кому-то стало плохо. Или случилось что-то совсем страшное.
Перед стойкой стояла молодая женщина. Лет тридцати-тридцати пяти.
Ещё несколько минут назад она говорила совершенно спокойно. Внимательно слушала ответы, задавала точные вопросы, благодарила за объяснения.
Она совсем не была похожа на человека, который пришёл устраивать скандал.
Но теперь уже не могла остановиться.
— Понимаете, я только вчера об этом узнала. Случайно. Сама. Только вчера!
Сквозь слёзы она объясняла: накануне случайно наткнулась в интернете на информацию о генетическом исследовании, которым в её ситуации можно было заняться гораздо раньше — ещё до беременности или, по крайней мере, на раннем сроке.
Тут же нашла телефон лаборатории, позвонила и уговорила сотрудницу колл-центра записать её на следующее утро — на самое раннее время, которое только удалось найти.
Срок беременности у неё уже был большим. В этом и была причина такой спешки.
Она успела найти лабораторию. Успела записаться. Приехала заранее. Была готова доплатить за срочность.
Но получить результат в нужные ей сроки было уже невозможно.
И снова голос сорвался на крик — и вопросы уже в никуда:
— Почему я сама должна была искать такую информацию? Откуда я могла знать, что искать?
— Почему мне раньше ни один врач об этом не сказал?
— Почему вы сидите тут, у себя, в этой своей лаборатории современной? Да об этом надо говорить повсюду, понимаете? Люди же просто не знают!
И тут же снова извинялась.
Было видно: ей самой мучительно неловко за слёзы, за громкий голос, за то, что все вокруг невольно стали свидетелями её срыва.
— Простите меня. Я всё понимаю…
Сначала казалось, что она так расстроена из-за срока готовности результата.
Но срок был лишь последней каплей.
До этого были месяцы беременности, в течение которых она жила обычной жизнью. Ходила к врачам. Ко всем, к кому было нужно. Сдавала назначенные анализы. Делала всё, что ей говорили.
И не знала, что такое исследование можно было провести раньше. Что оно вообще есть.
Она от него не отказывалась. Не решила, что оно ей не нужно. Не сочла слишком дорогим.
Ничего из этого.
Она просто не знала.
Продолжение следует...
