Длинный-длинный стол, даже два. На них изящная в своей простоте сервировка в белых и зеленых тонах: цветы в прозрачных вазах, крупно, по-деревенски нарезанный хлеб, веточки зелени и перья лука, вареные яйца, графины с водой, хрустальные масленки, зеленые яблоки, стопочки для красного вина, которое разольют гостям хозяева застолья. Гости сидят по обе стороны столов, преломляют хлеб, чокаются вином. Хозяева - тут же, между ними. Они заговаривают с места, перебрасываются шутками, живо реагируют, предлагают спеть и тут же затягивают про “море синяё”. Это песня русского севера, сохранившаяся на кассете в исполнении Эстер Паперной. Кассету записали в восьмидесятые, нашли и того сильно позже, а имя ее известно разве что знатокам - поэтесса ленинградского довоенного авангарда, потом - многолетняя заключенная, она вспоминала совместные со своими друзьями-обэриутами застолья и те песни, что там пели.
Это спектакль “Список Паперной”, который сделали в Петербурге Константин Учитель с художницей Ольгой Павлович и показали в Москве в ДК “Рассвет”. Анна Вишнякова отвечала за пение, Алиса Устинова за свет, а заняты в нем, кроме упомянутых, еще режиссеры Борис Павлович, Дмитрий Крестьянкин и актеры, конечно.
Поют песни на русском и идиш, на немецком и украинском, от старинных студенческих и народных до городского нэповского фольклора. Перемежают рассказами, взятыми из мемуаров современников. И веселое дурачество, легкость, словно бы сиюминутная импровизационность, перекличка “а помнишь?” - “а давайте!” проявляют, будто бы со старого негатива, отпечаток тех лиц, того общения, тех интонаций, того воздуха - как его сегодня можно представить. Но важнее, чем рассказ о тогдашних веселых чинарях, игравших в жизнь и творчество, сливавших жизнь и творчество в межвоенном Ленинграде, кажется сама эта общность, возникающая за столом, и общее знание про наше прошлое и особенно настоящее, которое многое добавляет к звучащему. Непроизнесенное - это возможность хрупкого союза, взаимопонимания поверх слов, присутствия в кругу, что ненадолго стал своим, отгороженный стенами от того, что снаружи. Пир во время - но настоящий веселый пир. А потом на стены изнутри ложится красный свет. А потом и он гаснет, и в полутьме на столы расставляют лампы - скорее лампадки, и звучит коротко, что стало дальше с ними всеми - С Хармсом и Введенским, Заболоцким и Липавским, с Ленинградом и страной. И короткий пир оборачивается тризной. А мы сегодняшние - пронзены как током пониманием - в который раз - призрачности и хрупкости любого круга за общим столом, эфемерности каждого мига, мотива, улыбки - бездны мрачной на краю.
Обэриуты - очень ленинградская тема, только там они и могли возникнуть, там недолгое время и творили, щебетали и пророчествовали, пока железный сапог не наступил им на горла. Про них же - камерный спектакль питерского режиссера Дмитрия Егорова во флигеле МТЮза. “Чиж и Ёж” - блестяще придуманная с художником Игорем Каневским и композитором Максимом Мисютиным двуслойная история детских журналов столетней давности, под общим водительством Маршака. Первый слой - тексты стихов оттуда, сыгранные с азартом и выдумкой, спетые, проиллюстрированные старым проектором и вручную рождаемой мультипликацией на стене. А второй слой - сыгранный поверх текста: шесть актеров в костюмах 20-30-х годов, старые столы, пишмашинка, венские стулья, предметы быта. Это и кухня коммунальной квартиры, и школа, и лыжный склон, и бульвар, но прежде всего - их редакция, где они пишут, соревнуются в остроумии, флиртуют, насмешничают, азартно сочиняют - а в это время куда-то вызывают главного, и он возвращается в потемневшим лицом. Им все страшнее щебетать, они исчезают по одному, кто в дверь, кто в окно. Про страшное говорят только глаза, запинки, паузы - и вид пустой разоренной редакции. Тонкая, умная, щемящая работа.
Помню я еще один спектакль про обэриутов - «Пир», довоенный, в тогдашнем театре Виктюка. Ставил Денис Азаров, перед началом Леша Киселев рассказывал про чинарей, а что происходило на сцене - осталось в моем тексте
