Небольшой вброс на перспективу будущего подкаста. Как известно, именно Фрейд создал контуры представлений об обсессивном неврозе, который до него распадался на десятки разных симптомов и диагнозов – от ипохондрии до безумия сомнений с бредом прикосновений. И с его подачи многие виды культурной деятельности, связанные с построением систем и упорядочиванием идей (религия, философия и частично наука), стали понимать как продолжение невроза навязчивых состояний. Подобного рода невроз хорошо характеризуют: постоянная (часто изматывающая) работа ума, стремление к устранению противоречий и разрывов, болезненная забота о порядке, интеллектуализация тревог (например, боязнь заразиться), ритуализация и повторение в обыденной жизни, ощутимое переоценивание логики и могущества мыслей. Эта линия порой доходит до безоговорочных вердиктов в адрес тех, кто интересуется философией или пытается изучать довольно абстрактные идеи о мире. Некоторые люди, читавшие Фрейда или его интерпретации, буквально выписывают другим готовые диагнозы: магизм мышления, умственная жвачка, бесплодный онанизм слов, страх перед миром и желание его свести к простым формулам, бред, у которого есть поклонники, сублимация для сексуально неудачливых. Всё это звучит местами весьма метко (многим знакомы подобные типажи, а некоторые имеют смелость узнать в них и себя). И в то же время это несколько несправедливо, и к отдельным людям, и к самому психоанализу – в общем-то не предполагающему такого радикального обобщения. При этом сразу отмечу, что различить невроз навязчивости и тягу философствовать, изучать всякие глобальные системы и схемы –это задача не из лёгких. Развести их сложно, но можно. Для этого стоит во-первых, отметить, что ничего постыдного нет ни в попытках справиться с тревогой, ни в выстраивании психических защит, ни в стремлении к безопасному (даже воображаемому) состоянию. Психоанализ – не морализаторство на тему, что надо встречать вызовы жизни с открытым забралом. Ведь действительность не основана на правилах, и ждут нас в основном не поединки и вызовы, а подлянки и выносы – то, от чего психика реально конвульсирует, чудит и ломается. Всё остальное – просто рутины с разной степенью удовольствия и фрустрации. И во-вторых, чтобы стать невротическим симптомом, тяга к философии должна как-то вписываться в общую логику "бессознательных убеждений, которые не служат субъекту". То есть если к занятиям философией добавляется устойчивое во времени желание или какие-то эффекты в жизни субъекта, позволяющие уйти от печального повторения тех же самых страданий и граблей, тогда сложно говорить о сугубо инфантильной фиксации на автоматизме защит или банальном влечении, не нашедшем себе другой формы (да, как-то Фрейд предложил, что страсть к познанию – это "наследие" эдипального интереса к телу матери). В любом случае если философия для кого-то стала сублимацией, то с точки зрения психоанализа это скорее похвала, чем порицание или тем более диагноз. И да, Фрейд примерно в этой оптике и смотрел на философов. Он считал, что у одних сублимация приводит к ценным эффектам для общества: прежде всего к критике культуры и просвещению. У других же мыслителей их философия – это своего рода продукция симптома или личной патологии. В этом можно найти ценность, но важно и понимать, что тут уже речь не о сублимации, а об удовлетворении симптома и бреде. Ведь сублимация по Фрейду – не наивная концепция в духе "заменил влечение на деятельность с общеодобряемой целью, спустил пар". Нет, сублимация – это прежде всего усложнение самого субъекта, сохраняющего и сексуальность, и тревогу, и способность обходиться с ними иначе. Однако именно отсюда и скепсис Фрейда: ну вы нашли свой способ сублимировать, но он вряд ли ответит на все вопросы, ни ваши, ни других людей. В таком смысле мне кажется можно прочесть и цитату Фрейда Вернеру Ахелису: "Философия – это одна из самых приличных форм сублимации сексуальности, и не более того". Меж тем в том же письме он наиболее явно признаёт, что сублимация – это редкий дар у людей.
3
