У нас никого нет. На этом его рассказ оборвался, он больше ничего не… — Пипидастр пишет — TG.ME

У нас никого нет. На этом его рассказ оборвался, он больше ничего не смог сказать. Слёзы катились из его глаз, и он буквально начал задыхаться. Женщина, что была куратором, подала ему воды, и когда тот успокоился, мы все начали аплодировать. С каждым хлопком моё собственное сердце болело невыносимо сильно. Мне казалось, что оно вот-вот остановится. Я снова представила себя на его месте. Как мне дарят надежду, а потом так мерзостно её отнимают. Представила, как я прихожу домой, а меня там встречает сестра, которая думает, что мы на всю жизнь будем вместе. Я смотрю на неё с улыбкой, а в моих глазах читается лишь одно: «Я умру. Я скоро умру, и ты будешь одна. Абсолютно одна в этом мире». Меня передёрнуло от этого, спазм схватил живот, и это заметила куратор. Я увидела её прожигающий взгляд на себе, и мне стало не по себе. Что скрывает её сердце? Я поднимаю руку, и тут же на меня устремляются взгляды оставшихся четырнадцати людей. У меня сразу вспотели ладошки и пересохло во рту. — Да, Мисс или Миссис? — спросила женщина. — Мисс, — ответила я. — Мисс Ким, начинайте. — Меня зовут Йеджи, мне 24 года. Какова грань между жизнью и смертью? Почему вы улыбаетесь, даже когда плачете? — начала я. — Потому что мы все боимся. Боимся не только того, что нас ждёт по ту сторону, но и того, что мы оставляем здесь. Мы цепляемся за улыбки, как за последнюю надежду, как за ниточку, связывающую нас с жизнью, несмотря на её боль и страдания. Мы смеёмся сквозь слёзы, потому что знаем: страх – это то, что делает нас живыми, — отозвался мужчина, что до этого сидел молча. Он выглядел таким измученным. — Мисс Ким, зачем вы задаёте такие вопросы? — женщина-куратор явно уже была зла в тот момент, и мне пришлось выкручиваться, придумывая себе липовую историю. — До своей болезни я работала в хосписе. Я каждый день видела смерти людей, молодых или стариков, не важно, и они всё меня благодарили. Но за что? Я не понимаю, за что меня можно было благодарить. Я ничего не делала, я лишь проводила их к смерти. Обезбол? Да разве это помощь? Они вечно улыбались, и я не понимала этого. Я зациклена на одном, на том, что они умрут. Даже сейчас я думаю о пациентах. Почему мир так жесток, что позволяет существовать неизлечимым болезням? Я не понимаю, зачем продолжать этот бесконечный бой, когда каждый шаг вперёд только приближает к неизбежному концу. В этом мире, полном страданий, боль становится повседневностью, и я не могу понять, почему это терпят, так ещё и благодарят меня за то, что я продлеваю им эту боль. Почему нам приходится страдать, видеть, как те, кого мы любим, исчезают, а мы остаёмся беспомощными перед лицом этой жестокой реальности? Это не жизнь, это мучение. У меня рак костей, меня мучают ужасные боли каждый чёртов день. Я не могу толком ходить, но сейчас я под трамадолом, месяц назад была под морфием. Моё тело гниёт внутри от этих наркотиков, и мне совсем не хочется благодарить медсестру, что вколола эту отраву в меня. Когда я работала в хосписе, был пациент, он вечно кричал, что может делать всё сам, что он не инвалид. И когда мы ходили в процедурный кабинет, я видела, как он буквально умирает от боли. Почему? Почему он так делал? — после моего рассказа на моё удивление заговорила именно куратор. — Благодарят тебя за то, что ты была рядом. В моменты, когда всё вокруг рушится, простое присутствие кого-то, кто готов выслушать и поддержать, может стать спасением. Люди боятся умирать в одиночестве, и твоё участие в их жизни, пусть даже на последнем этапе, давало им ощущение, что они не одни. Твоя работа была не только в обезболивании, но и в создании капли тепла в холодном океане страдания. Люди цепляются за каждую секунду, даже когда знают, что их время ограничено. Боль и страх становятся частью их существования, но в каждой улыбке, в каждом моменте смеха, они пытаются найти что-то, что напоминает им о жизни. Они держатся за надежду, даже когда она кажется иллюзорной, потому что это единственное, что у них осталось. Тот пациент, который кричал, что может всё сам, делал это потому, что ему нужно было чувствовать контроль над своей жизнью.