Зубы — странная предусмотрительность тела: мягкому животному выдают полный рот маленьких белых камней, потому что мир, очевидно, не собирался подавать себя пережеванным. Ими вскрывают кожуру, дробят семена, держат то, что выскальзывает из рук, рвут мясо на достаточно маленькие части, чтобы оно перестало быть другим существом и стало тобой; ими скрипят во сне, перекусывают нитку, прикусывают язык, когда язык собирается испортить тебе жизнь. [как много у них работы] И все же почему-то стоит сказать «зубы», и люди первым делом представляют кровь.
Наверное, поэтому меня никогда не убеждала доброта, которой для существования требуется беззубость. Если ты не способен укусить, ты никого не пощадил; если в тебе нет ничего, что могло бы стать жестоким, твое милосердие слишком похоже на отсутствие выбора. Я хочу оставить во рту все: голод, силу челюсти, память о боли, эту древнюю готовность напасть, потому что иногда именно зубы напоминают человеку, что он не обязан быть пищей.
И все же зубы нужны не затем, чтобы кусать все, что подошло достаточно близко. Вот где начинается трудное, ага. Не вырвать их, не сточить до безопасной гладкости, не сделать из собственного рта доказательство хорошего характера, а научиться чувствовать разницу между тем, что нужно разорвать, чтобы жить, и тем, что хочется разорвать только потому, что ты можешь. Милосердие имеет вес лишь в челюсти, которая умеет смыкаться.