Все продолжали собирать своё имущество в темноте, натыкаясь друг на друга. Мы с Михалычем ничего не собирали. Всё наше имущество было в машине. Рюкзак я подтянул поближе к себе, одежда была на мне, карабин стоял у того самого окна, к которому пока что лучше было не соваться. Берцы и вовсе были в предбаннике, как и у остальных. На ногах у всех парней были только тапочки, в которых обычно ходили по дому.
— Держи.
Кип сунул мне в одну руку тепловизор, а в другую — аптечку.
— Сань, нафига мне тепляк?
Но друг уже убежал в другую комнату, в темноте перепрыгнув и через разложенное в спальное положение кресло, и через Михалыча, лежащего за этим креслом.
Все мельтешили по комнате, доставая всякие нужные вещи. Открывая какие-то ящики, выдвигая из-под шконок какие-то коробки, доставая с полок то шлем, то прибор какой-нибудь, то цинк с патронами. При этом все норовили наступить на Михалыча, а он ужом вертелся на полу, переползая из одного угла в другой, залегая то слева, то справа от разложенного кресла, на котором спал.
— Да сложите вы это ёбаное кресло, оно же всех уже заебало! — хохотнул я.
— Бля, точно!
В два движения Борз сложил мебель в компактное положение, и в комнате сразу стало просторнее.
Першило в горле гораздо меньше. Через выбитые окна помещение хорошо вентилировалось. По дому гулял сквозняк.
Выглянув ещё раз на улицу, я снова пытался рассмотреть машину. Очень хотелось посветить в неё фонариком, но это было смертельно опасно. Периодически то один, то другой из парней вглядывался в окно — их интересовало то же самое. Во дворе под деревьями притаились две машины. Одна наша волонтёрская, другая принадлежала бойцам, у которых мы остановились. И всех интересовал вопрос: насколько они пострадали от взрыва? Ну и второй: по кому или чему работал противник?
Если били по машинам, то нужно проверить, живы ли они, и уводить их подальше от дома. Если работали по дому — то покидать его и уходить в другие места, выжидая. С другой стороны, возможно, они только того и ждут, что мы будем выскакивать на улицу. Может, где-то над нами прямо сейчас барражирует крыло с подвешенными к нему камикадзе и смотрит: будут ли из избушки выскакивать бойцы, чтоб их атаковать.
— Кто-нибудь метнитесь за берцами, — раздался голос Тучки.
Не мне одному пришла в голову идея, что в кроксах воевать не очень комфортно.
— Я щаз!
Михалыч ужом пополз прямо по битому стеклу в предбанник. Вернулся с охапкой берцев, и все стали, пыхтя, обуваться.
— Не хватает!
— Сейчас я ещё раз сползаю!
Вновь хруст стекла, пыхтение нашего товарища, ещё одна гора обуви. Михалыч сгрёб всё подряд: от калош и сапог до домашних тапочек. Но в этой куче оказались и все ботинки.
— Бля, у меня два правых!
Болик включил нашлемный фонарик и стал светить по углам в поисках обуви.
— Михалыч, ты нафига левый берец на правую ногу надел?! Да это же мой берец! Отдай!
Мы захохотали, каждый в своём углу. Я затянул шнурки, притопнул ногой.
— Так, ну я к бою готов!
— А где твой бронежилет?
Передо мной материализовался Кип, протягивая мне три магазина с патронами.
— Ну, во-первых, у меня другой калибр, а во-вторых, бронежилет в машине.
— Тучка, у нас старый броник Борза остался?
— Сань, не мельтеши, он не застегнётся на мне.
Наш диалог был прерван радиопередачей.
— Лаба, я Угол, к вам ещё один летит! Как понял!
— Лаба, да!
Я вздохнул. Становилось понятно, что это не случайность, что противник будет продолжать нас ковырять.
— Значит, сейчас по моей команде: Кип и Борз бегут к РЭБам, включают их. Кип — восточный, Болик — западный. Болик со мной рядом. Михей и Михалыч, вы к машине, одеваете броники, заводите и отгоняете её в лес, где раньше буханку прятали.
