вася чернышёв

Когда началась война, я уехал из России. Почти сразу. Месяц я побыл в Грузии, а потом смог уехать в Европу. Книгу я задумал ещё в 2024 году. Я жил в Польше, но глубоко не любил это место. Я постоянно думал о Москве. О моей любимой, родной Москве.

Дело в том, что я выехал до всего ужаса, и Москва осталась в моей памяти такой, какой была: большим шумным городом, в котором летом мотоциклы проносятся за окном и стреляют выхлопными трубами сквозь сон, а утром широко шелестят деревья, и ты идешь пить кофе к папе или садишься в электричку и едешь куда-то… Конечно, мотоциклы никуда не делись, электрички тоже были на месте. Но что-то улетучилось. Я это точно знал, но не мог описать.

Мне не хотелось придумывать страшную сказку про ужасы кровавого террора, а история все равно давала крен в эту сторону (я переписывал начисто трижды). Так что весной 25-го мне сорвало резьбу и я поехал. Это было за неделю до призыва. Я воображал, как мне вручают повестку в аэропорту, не дав пройти даже паспортный контроль, как я вырываюсь, сбегаю, живу под кустами смородины у железной дороги и веду партизанскую борьбу, или не вырываюсь и потом безуспешно пытаюсь дезертировать с фронта… Короче, ничего этого не произошло. Просто было страшно. И что-то сломалось. Больше не искрилось. Не захватывало. Не фурычило.

У меня есть такое дополнение к этой книжке, некий бонус-трек. Стихотворение про Нину, к которой Паша по сюжету едет в Москву. Там есть фраза “больше не играет пианино”. Об этом и книга, на самом деле. Не играет. Просто не может играть.

Эти слоги целовали серафимы,
Словно стеклышки, зарытые в секрете.
Где они теперь? Неуловимо
Шелестят серебряные спицы.
Пусть тебе приснится медуница
И деревья в довоенном свете.

Эти слоги поцелованы царями,
Как прозрачная антоновка на даче,
Где рассвет вскипает пузырями.
Мой велосипед тогда был самый быстрый,
И закладывало уши после Истры.
Здравствуй, Нина. Что же это значит?

“Ничего не значит, — скажет Нина.
— Больше не играет пианино”.
Может там под крышкой фортепьянной
спит Петрович, маленький и пьяный?
Спит и видит женщину-синицу.
Лучше бы увидеть медуницу.

Эти слоги целовала Нина.
Губы у нее из пластилина,
И на каждом из слогов по отпечатку.
Слоги сделаны из камня, как колодцы.
Мы не умерли, мы просто иноходцы,
Сосланы в небесную Камчатку.

Я очень долгое время тосковал по своей родной Москве. Эта тоска не проходила, потому что я каждый день видел, как Москва, привычная мне и некогда любимая мной, превращается во что-то иное, мутирует и растет уже отдельно от меня.

Я очень долго думал об этой трансформации и хотел рассказать о чувстве исчезающего дома.

<…>

В 2022 году я, как и многие, уезжал на волне паники. Не собрал документы, ни с кем нормально не попрощался, взял ноутбук, какой-то свитер и 3 марта пересек границу. Мне хотелось вернуться в Москву, прийти в те же места, где я бывал, встретить тех же людей и, возможно, ощутить себя так же, как я ощущал себя до войны. Но это оказалось невозможным.

Об этом и рассказывает «Тайме». Книгу даже можно назвать запоздалым прощанием с Москвой. Настолько запоздалым, что это уже практически поминки по родному городу.