«Вот видишь, дылда», — ликовал, будто своему личному триумфу, Накахара в первую ночь.
— Если бы ты накачал меня наркотой, как это делает Мори, было бы лучше, — неискренне улыбается Дазай. Они оба знают, что, когда Осаму вот так «случайно» нарывается на пули, Огай в виде высшей степени наказания идёт лично зашивать свою «правую руку».
— Хер тебе, — отмахивается Чуя невесело. Он забирает алкоголь из чужих рук, делая три больших глотка, и выключает свет, оставляя только одинокую настольную лампу возле кровати освещать маленькую комнатушку. Он не поворачивается к Дазаю, когда тихо задаёт следующий вопрос:
— Зачем, Дазай?
— Что «зачем»? — переспрашивает он, будто не понимает.
— Ты знаешь! — всё-таки поворачивается Чуя. — Как ты это видел себе, Дазай? Ты оставил бы меня тут одного, а? Таскаться за этим идиотом? Закапывать твоё тело где-то в лесу? Искать тебе подходящую могилу по всему Техасу? — Чуя срывается на крик. Дазай не перебивает, знает, что лучше не стоит. — Лично говорить Мори, что его любимец подставил себя под пули? Ты хоть на минуту думал обо мне, Дазай? — это прозвучало настолько лично, что Чуя в моменте осекается, будто осознавая, что только что сказал. Он лишь тихо моргает, наблюдая за реакцией человека напротив.
— Да, — спустя безумно долгую паузу отвечает Дазай. — Да, Чуя, думал о тебе, поэтому я ещё здесь.
Это всё алкоголь и адреналин, — говорят они себе оба в этот момент. Пару лет подряд работать вместе в дуэте, видеться почти каждый день и знать друг о друге всё и ничего одновременно — это невероятно странно и неправильно.
— О, — только и отвечает Чуя, перед тем как снова глотнуть режущего горло рома. — Неужели Дазай Осаму поступился своим эгоизмом. У Мори в кабинете пойдёт снег от этого факта, — абсолютно без настоящей злости ехидничает Накахара, боясь признаться даже себе, что испугался.
Снова повисшую тишину разрывает звук поджигаемой сигареты. Дазай не раз крал у Чуи его пачки, он не курил их никогда, просто так, хотелось поиздеваться. Теперь же ему правда хотелось почувствовать спирающий горло дым.
— Дазай, расскажи мне, что с тобой происходит.
— У нас вечер откровений? — щурится Осаму, выдыхая дым. — Хочешь увидеть меня голым во всех фронтах?
— Мы напарники, — озвучивает Чуя, сам не зная, что хочет этим сказать. Они, безусловно, напарники, но в портовой мафии никто не делится своими секретами и уж тем более личными переживаниями. Ты можешь работать с человеком двадцать лет и знать только, что его зовут Йоши, узнавая только после его смерти, что Йоши был Катумоко или вообще Микото, а также предателем и последней тварью. — И я хочу помочь тебе. Не знаю, какие там тараканы в твоей тупой башке, но ты можешь рассказать мне. Один раз, и мы забудем этот разговор, если ты хочешь. Никто не рискнёт лезть тебе в душу.
— Кроме тебя?
— Да, возможно, я такой единственный, — жмёт плечами Накахара.
— Это точно, — кивает в ответ Дазай, затягиваясь сигаретой поглубже. — Знаешь, я не то чтобы тот человек, который выбирает говорить. Мори много раз пытался запихнуть меня к мозгаправам, один раз даже положил в психлечебницу, но я оттуда сбежал на третий день.
— Очень на тебя похоже, — тихо смеётся Чуя, доставая и себе сигарету.
— Ты знаешь, в основном-то со мной всё в порядке. Я всё ещё жив и смеюсь с твоих шуток, только некоторых, потому что у тебя дерьмовый юмор, Чу. И я могу улыбнуться молочному коктейлю, который, может, и будет самым вкусным в моей жизни, но никогда не сделает меня счастливым. Я долго думал, что сам виноват в том, что со мной происходит, может, я такой родился. Моя жизнь похожа на большой бескрайний лабиринт, по которому я иду уже годами, но никак не могу найти выход. В тот момент, когда там изредка загорается свет, я встаю и снова пытаюсь найти выход, но обычно там настолько темно, что я забиваюсь в угол и сижу, даже не думая, что эти страдания закончатся. Если честно, мне страшно, что это навсегда. Я не помню той жизни, что была без всего этого. Я будто навечно обречён быть запертым в своей голове.
