Заходили тут намедни в один большой магазин справить мне
пальто на осень. Самое время для этого, аккурат пора. Ибо
холодает уже ощутимо.
Зашли чинно, не спеша выбрали нужного фасона вещь,
пощупали сукнецо, поплевались на цены, и пошел я мерить.
Тесновато пальтецо! В плечах узко, потрескивает угрожающе,
того и гляди — разворочу дорогую иностранную конструкцию.
А приглянулось меж тем оно, да и ходить долго, другие искать
не шибко я любитель.
Как тут быть? Прошу я тогда у бабы (а у нее есть!) планшетный
планшет и начинаю в эту гадость решительно пальцами своими
негнущимися тыкать. И нахожу, нахожу на сайте того самого
магазина, в коем стоим мы, аналогичное пальтишко, токмо
с перламутровыми пуговицами и нужного мне размера, чтоб
побольше.
Бегу, значит, радостно с этим планшетом к девочкам-
продавцам, которые стайкой возле кассы что-то обсуждают,
и спрашиваю, можно ли мне вот это под заказ привезти, и даже
предлагаю сразу все оплатить, чтобы потом сто раз не мучиться.
Можете, говорю, такую услугу мне предоставить?
И тут самая старшая из них, рябая да щербатая, посмотрела
сперва на меня, потом на бабу мою упругую, потом на обоих
нас посмотрела, да все время так, как на кал какой или еще
на что похуже, и, собрав воедино всю свою классовую ненависть
и гендерную ярость, выдала ядовито-елейное: «НЕТ. НЕ МОЖЕМ».
Говорят, что перед смертью у человека пролетает перед
глазами вся его никчемная и бессмысленная жизнь.
Я как человек, переживший смерть клиническую, ответственно
заверяю, что сие не так и лично у меня мелькал в последние
минуты какой-то разноцветный, нелепый горох и не особо
яркой красоты звездочки.
В данной же ситуации явственно представился и промелькнул
пред очами моими педиковатый дизайнер, проектировавший
то пальтишко.
Как цокал он языком да грыз ус, чертя чертежи свои бесовские,
одному ему понятные, да все щурил карий глаз, решая, какой
высоты ворот сделать и как пуговицу пускать — в два ряда али
в один.
Как вертел-прилаживал хлястик и всю голову этим чертовым
хлястиком себе изломал и в конце концов плюнул и решил, что
без него очень даже лучше.
И как приезжал к нему заказчик, совладелец сети тех мага-
зинов — лысоватый мужик с длинноногой, но уже заметно
старой блондинкой, и как рядились они и вертели наброски,
и все спрашивали: а что, без хлястика, что ли, пальто-то?
Это как же так — пальто и без хлястика-то? Новая мода, что
ли, Вольдемар?! И как дизайнер закатывал глазищи свои под
воспаленные веки и мысленно проклинал всё и всех. И как
чертов хлястик вернулся-таки на свое законное место, причем
самым неприятным способом.
И мрачные вьетнамские женщины, с коричневыми, плохо
выделанными лицами проплыли мимо, в грохочущем, полу-
темном цеху, где тысячи таких вот польт собирались воедино
из кусочков ткани хитрой формы.
И запутавшаяся нить, остановившая на полчаса все произ-
водство, и огромные бумажные тюки, загружаемые в грузовики,
и маленькая трехногая собака, бегущая за грузовиками по раз-
мытой дороге.
И защелкал камерой похмельный фотограф, прося наге-
роиненных моделей показать ему роковую холодность
в осенних тонах, и как они стереотипно застывали в как бы
соблазнительно-отчужденных позах, и как фотограф ругался
последними словами и припадал на колено, а модели шипели
на него сквозь белые свои губы.
И тридцатилетний девственник-маркетолог, бегающий
по коридорам головного офиса со своим исследованием ЦА,
и главный бухгалтер, нехотя подписывающий смету на реклам-
ную кампанию, и менеджер по рекламе, арендующий щиты,
не в самых плохих местах, кстати, два — так и вовсе —
на очень козырных перекрестках стоят.
И как он в субботу, озираясь, едет за своим откатом
и по суеверной традиции спускает эти легкие деньги
