Стоики не ноют

Будь подобен скале: волны бьются о нее, но она стоит непоколебима.

Что ведь поэтому говорил Агриппин?
- «Сам я себе препятствий не создаю».
Ему сообщают:
- «Тебя судят в сенате».
– «Да будет судьба благосклонна! Однако уже пять часов (а в этот час он по своему обыкновению упражнялся и затем обмывался холодной водой), пойдем поупражняемся».
Когда он кончил упражняться, пришли и сказали ему:
- «Ты осужден».
– «На изгнание, – спрашивает он, – или на смерть?»
– «На изгнание».
– «А имущество что?»
– «Не изъято».
– «Позавтракаем, значит, в Ариции».

... наш дух должен стремиться в бескрайнюю ширь, ибо душа человека — вещь великая и благородная и не допускает, чтобы ей ставили иные, нежели богам, пределы... она не принимает отпущенного ей короткого срока: "Мне принадлежат, говорит она, — все годы, ни один век не заперт для великого ума, и все времена доступны мысли. Когда придёт последний день и разделит божественное и человеческое, перемешанные сейчас, я оставлю это тело там, где нашла его, а сама вернусь к Богу. Я и теперь не чужда Ему, хоть и держит меня тяжкая земная темница".

... И когда столь же древний поэт говорит: "Хвала питает искусства", он имеет в виду не восхваленье; оно развращает искусства, и ничто так не испортило и красноречье, и прочие из них, которые обращаются к слуху, как всенародное одобрение.

Молва непременно требует слов в полный голос, признанье — нет: оно может довольствоваться невысказанным сужденьем и быть полным не только среди молчанья, но и среди порицающих криков.

Глупо строить расчёты на весь свой век, не владея даже завтрашним днём! Какое безумство — сегодня надеяться на далёкое будущее! — "Я куплю, я построю, я дам в займы и стребую, я получу эти должности, а потом, усталый и пресыщенный, проведу на покое старость". — Поверь мне, даже у счастливцев будущее неверно.

Всем нам неумолимая неизбежность судеб поставила некий предел, но никто из нас не знает, близок ли он. Настроим же душу так, словно мы дошли до конца; не будем ни чего откладывать, чтобы всякий день быть в расчёте с жизнью.

А когда я расквитался с самим собой, когда спокойный дух знает, что день и век — одно и то же, тогда он смотрит с высока на все дни и дела, которые наступят, и с громким смехом думает о череде времён.

Люди стонут более внятно, когда их слышат, и, спокойные и молчаливые в одиночестве, снова разражаются слезами, едва завидят кого-нибудь. Тут-то они и тянутся рвать на себе волосы, хотя свободнее могли бы сделать это, когда никто не мешает, тут-то и зовут смерть, тут-то и скатываются с постели. Без зрителя горе затихает.

Если же философия содержит, как считают, учение о доблести, долге и умении достойно жить, то мне кажется, что тот, кто о ней вещает, выполняет весьма важную роль.