Мягкое отражение

В 11:43 я решил немного полежать.

В 11:44 это решение было обжаловано Внутренним отделом разумного использования времени.

Отдел представил убедительный список нарушений:

— два письма без ответа;
— чашка, оставленная возле раковины;
— одно дело, которое вполне можно было начать сегодня и с раздражением закончить послезавтра;
— недостаточно героическая степень усталости.

Особенно серьёзным сочли последнее.

Согласно внутреннему положению, отдых разрешался только после появления хотя бы трёх симптомов из списка:

человек смотрит в стену и не сразу понимает, что это стена;

чай обнаруживается в микроволновке на следующий день;

на вопрос «как ты?» хочется предоставить медицинскую документацию;

организм прекращает сотрудничество без предварительного уведомления.

Ни одному из условий я пока полностью не соответствовал.

Поэтому я сел за стол и начал готовить объяснительную.

Хотел написать, что работал с самого утра. Потом вспомнил, что на несколько минут отвлекался. Вычеркнул.

Хотел сослаться на плохой сон. Но сон был не настолько плохим, чтобы это нельзя было оспорить.

Хотел указать на общую накопившуюся усталость, однако у общей накопившейся усталости не оказалось справки, печати и точной даты возникновения.

Эмбер всё это время стоял у окна.

Когда объяснительная заняла почти страницу, он аккуратно забрал её, сложил вдвое и подложил под качающуюся ножку стола.

После этого снова посмотрел на улицу.

На крыше напротив маленькая птица несколько раз переступила по краю трубы, нашла место потеплее и села.

Она не закрыла ни одной задачи.

Не ответила ни на одно письмо и не улучшила себя даже в самом общем смысле.

Более того, судя по её виду, птица не собиралась использовать отдых для последующего повышения эффективности.

Внутренний отдел немедленно заявил, что сравнивать человека с птицей методологически некорректно.

В 12:06 я всё-таки лёг.

Отдел ещё некоторое время продолжал заседание у меня в голове. Требовал пересмотра решения, перечислял возможные последствия и намекал, что приличные люди в это время хотя бы сортируют носки.

Потом его голос стал тише.

Наверное, проводить слушание трудно, когда обвиняемый заснул.

Птица к тому моменту всё ещё сидела на трубе.

У неё, кажется, даже перерыв не считался нарушением.

Листайте карточки и соберите свою корзину.
Можно взять до трёх вещей — иначе придётся объяснять, куда вы положили банку выходного утра и зачем вам сразу несколько закатов.

Тея достала из-под кровати коробку с бумажным театром. Корова была трёхногой, у принцессы отогнулась корона, а лес состоял из двух деревьев: больше мама когда-то вырезать не успела и сказала, что остальное съели гусеницы. Так и играли.

Потом коробка долго стояла под кроватью. Теперь дочка вытерла с неё пыль, расставила декорации и назначила Фарна чудовищем. Его золотистая макушка торчала из-за бумажного леса, как третье, особенно сосредоточенное дерево.

— Ты выходишь, рычишь и забираешь корову, — объяснила она.

Отец вышел, задел локтем табурет и извинился.

— Чудовище не извиняется.

— Даже если наступило кому-нибудь на ногу?

— Если корове, то нет. Ты её похищаешь.

Он попробовал зарычать. Вышло похоже на человека, которому не дали доесть суп. Что на самом деле было недалеко от правды: тарелка остывала на кухне, после работы ныли плечи, а трёхногая корова смотрела на него с укором.

Тея поправила лес. Он снова упал.

— У мамы всё стояло, — сказала она.

Фарн перевернул картонную подставку. Снизу обнаружилась пуговица, приклеенная вместо опоры.

— Вот почему, — сказал он. — А я всё думал, куда она девала мои запасные пуговицы.

Дочка потрогала находку, потом заглянула под второе дерево. Там была ещё одна.

Они проверили все декорации. У принцессы за спиной нашлась прищепка, у коровы — кусочек пробки. Тея помнила представления, но никогда не видела их с этой стороны. Пока отец подклеивал подставку, она рассказывала ему, как мама однажды заставила корову съесть королевскую шляпу. Он вспомнил, что шляпу тогда вырезали из его квитанции.

Когда всё наконец держалось, Фарн попросил разрешения играть сидя. Чудовище устало.

Дочка подумала и принесла ему подушку.

Теперь оно жило в пещере под столом, откуда высовывалась большая белая лапа. Принцесса приходила требовать корову обратно, но каждый раз забывала речь: отец хватал её за рукав и страшным голосом спрашивал, нельзя ли вместо коровы похитить тарелку супа.

Суп пришлось принести. Чудовище ело, принцесса сторожила пленницу, а лес понемногу укладывался на бок, как будто собирался отправится спать уже сейчас, а не после спектакля.

Перед сном Тея сказала, что завтра они поменяются ролями.

— Я буду принцессой? — спросил отец.

— Коровой. Принцесса тебе пока не даётся.

Фарн тихо засмеялся.

Позже, когда он мыл посуду, из комнаты донеслось:

— Пап, порепетируй.

Он посмотрел на приоткрытую дверь и негромко промычал.

— Слишком грустно, — сказала дочка. — Ты королевская.

Пришлось попробовать ещё раз.