Мы живем в интересное время. Язык моей профессии, всегда звучавший в тиши кабинетов и на научных конференциях, вдруг вышел на улицы. Сегодня из уст обычных прохожих, пассажиров метро и комментаторов в сети можно услышать сложные диагностические конструкты. Такие слова как «нарцисс», «абьюзер», «газлайтинг», «токсичный», «сепарация» перестали быть терминами и стали ярлыками.
Что на самом деле происходит, когда обыватель вооружается клиническим словарем? Психологическое просвещение стало не повышением уровня, а просто словами, в которые мы прячемся от близости и от самих себя. Этакая психологизация обыденной речи.
Есть такой мем-диалог:
— Как вы подрались?
— Мы говорили об осознанности.
Лучшей иллюстрации того, что происходит с языком психологии в быту, не придумать. Мы вооружились терминами, как оружием, но почему-то не стали от этого ни спокойнее, ни осознаннее, ни счастливее. Напротив, мы научились красиво упаковывать свою боль, присваивать чужим недостаткам клинические ярлыки и, кажется, почти разучились просто чувствовать.
На просторах интернета часто можно встретить людей-не психологов, которые уже «всё про себя (и других) знают». У них богатый словарь: газлайтинг, тревожно-избегающий тип, сепарация, психопат, истероидный радикал, гештальт, абьюз. Как хорошо написанный учебник, а не живой человек.
На самом деле, мода на умные слова является интеллектуализацией, т.е. психологической защитой, которая позволяет нам избежать столкновения с собственной уязвимостью. Это когда страх, нежность или горечь настолько невыносимы, что психика переводит их в клиническую плоскость. Согласитесь, «мне было терапевтично» звучит куда менее уязвимо, чем «я разрыдалась и наконец-то почувствовала облегчение». Мы говорим «я закрыла гештальт», потому что сказать «я поняла, чего хочу, и, наконец, почувствовала облегчение» слишком обнажённо. «Я не в ресурсе» вместо «у меня нет сил» позволяет и самой/му не слышать голос своей усталости.
Термин становится как будто сейфом, в который мы запираем собственную душу.
А заодно, удобным инструментом нарциссической оценки: «этот фильм не терапевтичен», «этот человек не ресурсен», выйди из зоны комфорта», «у тебя выученная беспомощность». Так мы превращаемся как будто в требовательного ресторанного критика собственной жизни, потому что оценивать безопасно. А признать, что ты нуждаешься, что тебе просто было хорошо рядом с кем-то, или что ты чего-то не можешь, не справляешься, требует мужества и живой привязанности, что для многих непереносимо.
Ещё печальнее, когда клиническая терминология используется не для самоуспокоения, а для внешней атаки. «Он нарцисс», «она абьюзер», «мой начальник психопат»: мы легко навешиваем эти удобные ярлыки. Но только тот, кто с маниакальным упорством ищет в любом неловком слове «газлайтинг», а в чужой усталости видит «пассивную агрессию», часто обслуживает совсем иные внутренние процессы. «Включать психолога» фразой «посмотри, что в тебе притянуло эту проблему» позволяет моментально занять позицию всемогущего и неуязвимого аналитика, минуя собственную уязвимость. В этот момент говорящий не только уклоняется от встречи с собственным стыдом, виной или растерянностью перед лицом конфликта, а ещё и проецирует всё неприемлемое в Другого, превращая живые отношения в объект для препарирования. Это псевдо-нейтральность, за которой часто прячется неосознаваемая агрессия и страх подлинной близости: ведь чтобы действительно встретиться с Другим, нужно сначала выдержать встречу с собственной неидеальностью. Проще надеть маску «проработанного» и объявить любую боль собеседника его личной патологией, тогда собственное бессознательное остаётся в тени, а видимость контроля сохраняется. Так мы получаем безопасную, стерильную позицию «зеркала», которое никогда не тускнеет от собственных пятен, и разрешаем себе лишь отражать, но никогда не соприкасаться.
Продолжение 👇
