Цвет матери.
Вообще - то, я в отпуске.)
Но профессиональный взгляд в отпуск не ходит.
И тогда я закрываю глазки или отворачиваюсь.
Но в этот раз, не очень получается, совсем рядом, в сентябре на психоаналитической конференции СПб Общества Детского Психоанализа , посвященной теме идентичности у меня доклад. И я фоном, конечно, думаю о нем.
Наверное, поэтому даже в отпуске я продолжаю обращать внимание на то, что дает пищу для размышлений по этой теме..
Например, на отдыхе особенно заметны семейные рисунки. Они словно становятся ярче:
меньше социальных ролей, больше тела, одежды, взглядов, расстояний между людьми.
Который день гуляя, вижу похожую картину.
Мать и сын-подросток, лет 14-15. Одеты почти одинаково: одинаковые цвета, похожий стиль, иногда даже ощущение, что это один костюми в разных размерах. Одинаковые или похожие прически.
Отец при этом оказывается словно вынесен за пределы этой композиции. Или его нет рядом вообще.
Конечно, одинаковая одежда сама по себе ничего не означает. Это может быть вопрос вкуса, удобства или семейной моды. Но психоанализ всегда интересуется не самой вещью, а тем, что она может символизировать.
Взгляд невольно останавливается на этих деталях..
Подростковый возраст — это время, когда мальчику предстоит постепенно покинуть пространство первичной идентификации с матерью. (Хотя начало этого процесса происходит, конечно, намного раньше). В раннем детстве мать становится первой средой существования, первым зеркалом, первым источником отражения и ощущения себя.
Однако взросление предполагает движение от этой слитности к собственной мужской идентичности. И, конечно, это непростой процесс.
В классическом психоаналитическом понимании важную роль здесь играет фигура отца — не столько как конкретного мужчины, сколько как символа третьего, того, кто размыкает диаду «мать — ребенок», разделяет эту пару, открывает путь к отдельности.
Но бывает, что даже при физическом присутствии, отец отсутствует эмоционально, оказывается исключенным из этой сильной связи матери и сына. И тогда она (связь) может сохранять черты ранней близости дольше, чем это необходимо для развития мальчика.
Вот тогда одежда начинает выполнять символическую функцию: она становится не просто тканью, а знаком, символом. Сын словно продолжает носить цвета матери, ее стиль, ее способ присутствовать в мире.
Это не означает отсутствия мужественности. Скорее, речь идет о том, что собственная идентичность еще не сформировалась, не отделилась окончательно от материнской. Внешнее сходство становится проявлением, выражением внутренней психологической связи. Но в 14–15 лет такая картина уже может быть поводом задуматься.
Любопытно, что именно отпуск делает такие сцены особенно заметными. В будние дни человека определяют профессия, обязанности, школьная форма, деловой костюм. На отдыхе остается почти чистая идентичность:
кого человек выбирает (или не он, а его) держать за руку, рядом с кем идет, в чьи цвета одевается.
Возможно, поэтому иногда одна случайная деталь — одинакового цвета и формы льняной костюм матери и сына — рассказывает о семейной истории больше, чем долгие разговоры. Но психоаналитический взгляд ценен именно своей осторожностью:
он не спешит превращать наблюдение в вывод, но позволяет увидеть в повседневности символы тех внутренних отношений, через которые человек становится собой.
Похоже, сейчас тема идентичности смотрит на мир моими глазами.