Маленький книжный червячок

«Менялись эпохи, технологии и представления о мире, но само стремление сохранить связь с ушедшими оставалось удивительно устойчивым».

«Немецкий социолог Макс Вебер описывал это состояние как расколдовывание мира, при котором происходит исчезновение универсальных, сакральных смыслов под давлением рационального и научного объяснения. Мир становился более понятным, но одновременно с этим более холодным и фрагментированным. В результате возник своеобразный смысловой вакуум, в котором старые ответы перестали работать, а новые еще не успели сформироваться…»

«Певучий ящик пролежал там все лето; и колюшки обучили своему искусству окуней, которые играли еще ловчее. Пианино сделалось для дачников прямо-таки окуневым садком; лоцманы обнесли его сеткой, а однажды кто-то из сторожей попробовал ловить там треску. Забросил донку со старой гирькой от часов, хотел было подсечь, но услыхал пассаж с икс-миноре — крючок же застрял. Он и тянул, и дергал, и в результате вытащил пяток костяшек с шерстью по концам, трескучих, словно кости скелета».

«Когда же корабль-призрак скользит мимо, теперь всегда мимо красного домика с белыми наличниками, что стоит под яблонями на скалистом мысу, и молчаливый рулевой видит украшенный цветами и листьями праздничный шест и танцующую молодежь, он велит поднять топсель и штормовой кливер и правит в открытое море, где нет ничего, кроме неба и воды».

«Дома мы застали только миссис Лэнс, и похоже, что никаких иных отпрысков, кроме рояля, у нее нет».

«Передай всем мою бесконечную любовь, от которой сердце никогда не устает, в отличие от правой руки, уже изнемогшей от писанины».

«Днем ожидается мистер Бенн, а с еще большей вероятностью — новый дождь, судя по виду и звуку».

«…такая молодая, цветущая и невинная, будто за всю жизнь ее не посещала ни одна недобрая мысль, хотя есть все основания думать, что посещала, если верить в доктрину о первородном грехе».

«Рада, что тебе понравились наши капоры, но Фанни в своем уже разочаровалась: выяснила, что купила новый капор, не ознакомившись с новым фасоном, что действительно так. Обидно за нее — ей не по душе ни платье, ни капор, но я не очень переживаю, потому что, во-первых, мне они оба нравятся, а во-вторых, я считаю, что в ее возрасте так и должно быть, одна из милых причуд юности — выбирать в спешке и без должной осмотрительности».

«Вчера вечером она поздравила меня с повышением Фрэнка с таким энтузиазмом, как будто и вправду испытывала ту радость, которую демонстрировала».

«Я вчера на обед ела гуся, чем надеюсь обеспечить хорошие продажи второго издания».

«Какая же ужасная, изнурительная жара у нас стоит! Из-за нее постоянно чувствуешь себя как-то… неэлегантно».

«Не могу припомнить, что еще хотела сказать. Вспомню, когда отправлю письмо».

«Счет вместе с посылкой не прислали, но это не значит, что платить не придется».

«Мне приятно, что Марта и миссис Лерой хотят получить выкройки наших шляпок, но не могу не посетовать, что ты им эти выкройки все-таки отдала. Желание, страстное желание обладать чем-то необходимо для оживления разума, но, удовлетворив его, ты тем самым невольно способствуешь зарождению в них нового желания, быть может, далеко не такого невинного».

«Прискорбно слышать, что маменьке нездоровится, — боюсь, нынешняя дивная погода слишком хороша для того, чтобы пойти ей на пользу. Мне она во всех отношениях впору и по высоте, и по ширине, и по горизонтали, перпендикуляру и диагонали; своекорыстно надеюсь, что она простоит до Рождества — дивная, нездоровая, не по сезону, расслабляющая, душноватая, сырая погода».

«Джейн Остин умеет выражать гораздо более глубокие переживания, чем кажется. Она пробуждает нас домысливать недостающее. Предлагает нам, казалось бы, пустяки, мелочи, но эти пустяки состоят из такой материи, которая обладает способностью разрастаться в сознании читателя и придавать самым банальным сценам свойство неугасающей жизненности. Главное для Джейн Остин — характер».

Он не хотел говорить, но вообще-то замыслил добраться до колдовского Серебряного озера, ведь чтобы его найти, нужно молчать и идти в одиночку.

«Но здесь, в Санари, у всех эмигрантов, — разве что за исключением четы Фейхтвангер, — всеобщий загар сопровождается некоторым, сокровенным и подспудным, чувством неловкости. Если уж ты в изгнании — надо бы, наверно, как-то страдальчески выглядеть? Удобно ли, хорошо ли иметь столь процветающий, отдохнувший вид, когда спасаешься от преследований, а Германия в такой опасности?»

«Мой отец мог связать пару слов по-французски, позволял возить себя в „пежо“, вкушал круассаны, но тем временем в нем зрело и углублялось „постижение Гёте“, немецкое песенное искусство и многое другое. Нетленное. Истинные, исконные ценности, дарованные происхождением, над которыми явь текущего дня не властна»,

«Томас Манн 27 августа заметит у себя в дневнике: "И кто все эти люди, решающие, кому быть, а кому не быть немцем!" По одному этому восклицательному знаку можно судить о его возмущении».

«И это как раз те самые волшебные мгновения под звездным южным небом в Санари, о которых он потом будет вспоминать всю жизнь. Мгновения, когда он — лишь совсем изредка — чувствовал себя скорее в раю, чем в изгнании».