Женское освободительное движение популяризовало лозунг «личное — это политическое», но сама идея о том, что у частной жизни есть политическое измерение, возникла у новых левых [66]. Бунтуя против общественного порядка, в котором публичная и частная сфера строго разделены, новые левые призывали к воссоединению личного и политического. Новые левые переосмыслили проблемы, считавшиеся личными, особенно отчуждение и бессилие, которое они столь остро ощущали, как политические. Идея о том, что личное — это политическое, подразумевает также и противоположное, а именно, что политическое — это личное. Недостаточно было подписывать петиции или участвовать в маршах, нужно было изменить свою жизнь, преобразовать себя через радикальное действие. Люди пытались найти своё истинное «я», они отказывались считать потребление смыслом жизни и рабски подчиняться общественным установкам В каком-то смысле центром политической активности 60-х стал индивид. Если движение чернокожих ставило задачу «открыть в ниггере чернокожего», то женское движение бросало вызов запрету на утверждение своих прав [67].
Политика личного и политика предвосхищения сделала радикализм 60-х уникальным, противопоставив его общепринятой политике. Но радикализм 60-х был не лишен недостатков, что будет показано в данном исследовании. Зацикленность на процессе не всегда превращалась в эгалитаризм, поскольку сама бесструктурность Движения часто создавала условия для доминирования самых красноречивых и харизматичных людей [68]. Более того, неприятие централизованной организации и иерархии подрывало организационную эффективность и продуктивность. Движение чернокожих радикалов, новые левые и женское освободительное движение не смогли примирить эгалитаризм с организационной эффективностью [69]. И очень часто глобальное отрицание всех реформ —неспособность отличить реформы от реформизма — оборачивалось параличом движения [70]. И наконец, «личное — это политическое», похоже, была одной из тех идей, чья риторическая сила затмевала смысл. Как мы увидим в дальнейшем, это способствовало зацикливанию на нарциссической идее самосовершенствования. Один из новых левых, Ричард Флакс, в 1965 году заметил с удивительной прозорливостью, что такая политика может привести к «поиску наилучшего образа жизни лично для себя, вместо помощи другим в изменении их жизни» [71]. Следовательно, идея о том, что «политика — это то, как ты проживаешь свою жизнь, а не то, за кого ты голосуешь», как выразился лидер Международной молодёжной партии (Youth International Party) Джерри Рубин, могла привести к подчинению политики стилю жизни [72]. Но если одни путали личное освобождение с политической борьбой, то других эта идея приводила к аскетизму, приносящему личные потребности и желания в жертву политической необходимости. Это было особенно верно в отношении женского движения, где идея о том, что личное — это политическое, зачастую трансформировалась в предписание подогнать свою частную жизнь под некий абстрактный стандарт политической истины. Поначалу эту тенденцию сдерживали настойчивые увещевания основательниц: для женского угнетения не существует личных решений, только коллективные. Однако со временем длина волос, семейный статус и сексуальные предпочтения стали определять, насколько ты радикальна, а те или иные личные пристрастия часто превозносились как политически верные. Лозунг «личное — это политическое» часто интерпретировался так, что на первое место выходил вопрос о стиле жизни, в итоге это вредило и женскому движению, и более крупному Движению новых левых.
Элис Эколз «Осмелившиеся быть плохими: радикальный феминизм в Америке 1967-1975гг»
Источник
