Сегодня такие мысли...
Смерть аналитика - единственное событие в анализе, о котором нельзя сообщить изнутри рамки. Обо всём остальном аналитик сообщает сам: об окончании сессии, отпуске, переносе часа, завершении работы. Именно он вносит отсутствие в поле и тем самым делает его переносимым - отсутствие, о котором предупредили, ещё принадлежит присутствию. Смерть отменяет того, кто объявляет, и одновременно является объявлением; сообщение и утрата вестника совпадают. Поэтому вопрос «кто скажет пациенту» - не организационный, а структурный: он о том, кто унаследует функцию говорить об отсутствии, когда сам носитель этой функции стал отсутствием.
И тот, кто говорит, входит в перенос, не выбирая этого. Голос вдовы в трубке, звонок коллеги с чужой интонацией, секретарь с картотекой, записка на двери, некролог в институтском бюллетене, пост в фейсбуке, неотвеченное письмо, гудки в назначенное время. Хуже всего не самое грубое, а самое обезличенное: узнать через тишину, через незвонящий домофон, через то, чего не случилось. Тогда травма организуется вокруг пустоты сеттинга - пациент приходит в назначенный час и обнаруживает, что рамка, которая удерживала его годами, оказалась зданием без фундамента. Тот, кто все-таки говорит, тут же наделяется чужими атрибутами: он знает имя пациента, его телефон, время, иногда диагноз - он знает то, чего никто не должен знать, и в самом факте его осведомленности уже содержится нарушение. Родственник, зачитывающий список незнакомых людей, каждый из которых был близок с покойным в недоступной для семьи манере, - это отдельная сцена, где сталкиваются два траура с несопоставимыми правами. Траур пациента нелегитимен: у него нет ритуала, нет сочувствующих, нет места на похоронах, и сам вопрос «идти ли» вызывает головокружение - увидеть дом, детей, других пациентов, узнать их по одинаковому выражению лиц, понять, что твоя единственность была одной из многих единственностей.
Отдельно - вина. Винникоттское «выживание объекта» здесь буквально проваливается: объект не выжил. Для того, кто был охвачен ненавистью, кто на последнем сеансе говорил «лучше бы вас не было», кто пропустил прием и не позвонил, - смерть становится подтверждением всемогущества разрушения. Годами анализ доказывал, что фантазия не убивает, и вдруг реальность подтасовывает совпадение. И последняя сессия задним числом становится завещанием: ее перечитывают как текст, ищут в ней знаки, усталость, необычную фразу, интерпретация превращается в некромантию. Здесь же этическая рана, если аналитик знал о болезни и молчал: тот, кто требовал правды, унёс с собой главную тайну, и его собственное отрицание смерти оказывается последним, что он вписал в рамку.
Что касается передачи: пациент входит в наследственную массу, но не является имуществом. Записи, заметки, история переноса лежат в ящике стола, и вопрос о том, кто их откроет, для пациента страшнее вопроса о завещании. Профессиональное завещание - запечатанный конверт со списком имен и обязательством коллеги позвонить в течение двух суток - это, пожалуй, единственная форма, в которой анализ научился заботиться о моменте, когда заботиться уже некому: бюрократическая деликатность, заранее назначенный носитель речи. Но даже безупречно проведенная процедура не отменяет того, что случай нельзя завещать. Второй аналитик получает не пациента, а пациента-с-призраком и с первых минут работает в поле, где присутствует третий - умерший коллега, возможно, его собственный супервизор, учитель, соперник или ученик. У преемника есть свой перенос на покойного, и он не проанализирован. Он не может ни принять наследство, ни отказаться от него: любое слово о предшественнике будет либо осквернением, либо сговором с идеализацией. Пациент приносит не симптом, а цитаты - интерпретации первого аналитика в статусе писания, его манеру, его молчание, его кресло, - и вторая работа неизбежно начинается как анализ первой, то есть как разбор идеализированного трупа, который нельзя тронуть, не убив во второй раз.
И все же настоящее наследство - это не архив и не список направлений. Смерть аналитика делает то, к чему в общем-то и вел анализ, только не так и не тогда: она окончательно переводит объект внутрь. Обычная сепарация устроена иначе: уходишь ты, оставляя живого, которого можно, по крайней мере теоретически, встретить на улице; здесь оставляют тебя, и оставляет мертвый, а мертвого уже нельзя сверять с реальностью, нельзя разочаровать, нельзя увидеть постаревшим. Он становится чисто внутренним - и в этом одновременно цель лечения и его катастрофа. Проверяется единственное: осталась ли внутри функция или только ее присутствие. Если анализ успел передать способность слушать себя, интонацию, паузу, вопросительный поворот к собственной речи, тогда смерть застает работу завершенной, и наследство получено еще при жизни завещателя. Если нет - обнаруживается, что все эти годы шло не усвоение, а посещение, и наследовать оказывается нечего, кроме часа, который теперь пуст.
