Николай Семёнович тридцать пять лет преподавал литературу в сельской школе. Он знал наизусть «Евгения Онегина», мог прочитать «Войну и мир» с любого тома и никогда не пользовался указкой — потому что считал, что слово должно ранить, а не палка. Ученики любили его, хотя он был строг. Он проверял сочинения до ночи, писал на полях красным карандашом «глубоко» или «поверхностно» и никогда не ставил пятёрок просто так.
Он вышел на пенсию пять лет назад. Школу закрыли — детей стало мало, всех возили в районный центр. Николай Семёнович остался один в пустом доме, на улице, где когда-то звенели голоса. Теперь только ветер гулял по коридорам школы, стучал ставнями и шелестел страницами забытых учебников на подоконниках.
Он не жаловался. Он варил картошку, читал книги, по вечерам выходил на крыльцо и смотрел на дорогу, ведущую в город. Он ждал. Кого — не знал. Просто ждал.
В тот день он сидел на крыльце, пил чай с мятой, и вдруг увидел фигуру. Мальчик лет четырнадцати, худой, в растянутой футболке, с рюкзаком, который был больше его самого. Он шёл не по дороге, а напрямик, через поле, спотыкаясь о кочки. Подошёл к дому, остановился, вытер пот с лица и спросил:
— Здесь живёт учитель литературы Николай Семёнович?
— Это я, — ответил старик. — А ты кто?
— Меня зовут Витя. Я хочу, чтобы вы меня научили писать сочинения.
Николай Семёнович улыбнулся. Он думал, что это шутка, но мальчик смотрел серьёзно и даже не улыбнулся в ответ.
— Зачем тебе сочинения, парень? Школа в городе, там тебя научат.
— Нет, — сказал Витя. — Я в городе уже был. Там меня не научат. Они говорят: «Пиши шаблон, вступление, вывод». А я хочу, как вы. Мама сказала, что вы умеете душу в слова вкладывать. Научите меня писать письма, чтобы они согревали.
Николай Семёнович замер. Витя смотрел на него не по-детски серьёзно, и в его глазах была такая глубокая печаль, что старик не смог отказать.
— Заходи, — сказал он.
Они занимались по вечерам и заканчивали, когда солнце уже садилось за поле. Витя приходил из соседней деревни пешком четыре километра. Он садился за стол, брал ручку и писал. Николай Семёнович сидел рядом, поправлял, комментировал. Иногда они спорили о Чехове, иногда о Пушкине, иногда просто молчали, слушая сверчков.
Витя оказался способным. Его сочинения были живыми, как будто он сам пережил всё, о чём писал. Николай Семёнович всё чаще ловил себя на мысли, что ждёт этих вечеров, ждёт, когда мальчик войдёт и скажет: «Здравствуйте, Николай Семёнович, я сегодня хочу написать о любви». И они писали о любви, о верности, о прощении.
Однажды Витя пришёл не один. С ним была его мама — молодая женщина с усталыми глазами и седой прядью в волосах. Она держала в руках старую фотографию и альбом.
— Николай Семёнович, — сказала она, — я должна вам кое-что сказать. Мой муж — ваш бывший ученик. Вы помните Сергея Ковалёва?
Старик побледнел. Серёжа Ковалёв был его любимым учеником — тот, кто писал лучшие сочинения, тот, кто прочитал всего Достоевского в восьмом классе, тот, кто мечтал стать писателем. Он погиб на войне три года назад.
— Он всегда говорил о вас, — продолжила женщина. — Он говорил, что вы научили его видеть мир. Перед смертью он попросил, чтобы я нашла вас и привела к вам сына. Витиного отца убили, и я хотела, чтобы Витя не вырос без… без вашего слова. Я прочитала его письма из окопов. Он повторял ваши фразы. Он писал, что ждёт, когда всё закончится, и напишет большой роман, посвящённый вам. Он не успел.
Николай Семёнович сидел неподвижно. Он смотрел на фотографию Серёжи Ковалёва — своего ученика, который стоял на фоне школьной доски и держал книгу с закладкой. Потом он глянул на Витю, и вдруг увидел в нём те же глаза, тот же взгляд, ту же одержимость словом.
— Ты его сын, — прошептал старик. — Ты — его сын.
