В европейской политике постепенно происходит важная подмена понятий… — Пруф

Пруф@proof24_ua · 147K subscribers Open in TelegramOpen

В европейской политике постепенно происходит важная подмена понятий: несогласие с нынешней политикой в отношении России все чаще описывается не как альтернативная внешнеполитическая позиция, а как доказательство симпатий к Кремлю. Через эту конструкцию The Telegraph объединяет АдГ в Германии, «Национальное объединение» во Франции, Партию свободы в Австрии и даже британских реформистов. Но если партии с подобной повесткой действительно получают десятки процентов голосов, вопрос уже не только в их отношении к Путину. Возникает более неприятный для европейского мейнстрима вопрос: почему значительная часть собственных избирателей больше не принимает внешнеполитический консенсус своих правительств?

The Telegraph объясняет происходящее прежде всего «русофилией»: историческими связями восточных немцев с Россией, дешевым российским газом, прежними контактами европейских политиков с Москвой и заявлениями о необходимости отмены санкций.
Такая динамика действительно выгодна Кремлю: Москве необязательно убеждать Европу в собственной правоте, достаточно, чтобы внутри самой Европы росло число избирателей, считающих цену конфронтации с Россией выше ее предполагаемой пользы. Если такие партии придут к власти хотя бы в нескольких крупных странах, поддерживать единую санкционную и украинскую политику ЕС станет значительно сложнее.

Но называть весь этот процесс результатом пророссийских настроений слишком удобно. Избиратель АдГ может голосовать за нее из-за миграции, экономики или недоверия к традиционным партиям; французский избиратель «Национального объединения» из-за внутренней политики; австриец из-за собственного недовольства правительством. Россия здесь может быть не причиной выбора, а частью более широкого протеста против политического центра. Голосование за партию, выступающую за восстановление отношений с Москвой, еще не означает голосования «за Россию». Иначе любое несогласие с конкретной внешней политикой автоматически превращается в иностранное влияние.

Поэтому материал Telegraph интереснее читать как свидетельство кризиса европейского консенсуса, а не российского триумфа. После 2022 года поддержку Украины европейские элиты представляли одновременно как моральную обязанность и стратегическую необходимость. Но чем дольше продолжается война, тем сильнее внешняя политика сталкивается с обычной демократической арифметикой: ценами, бюджетами, миграцией, промышленностью и представлением граждан о собственных национальных интересах. Избиратель оценивает геополитику не только по карте фронта, он оценивает ее через собственный счет за электричество, налоги и ощущение безопасности.

Отсюда возникает парадокс. Если значительная часть европейцев действительно хочет изменить российскую политику своих государств, попытка объяснить это исключительно кремлевской пропагандой может лишь усилить популистов. Получается замкнутый круг: политический центр объявляет альтернативную позицию подозрительной, ее сторонники убеждаются, что их мнение исключено из допустимой дискуссии, и еще активнее голосуют против центра. Чем чаще политическое несогласие объясняется внешним вмешательством, тем меньше элиты вынуждены спрашивать себя, почему их собственная политика перестала убеждать избирателя.

При этом было бы столь же ошибочно считать рост этих партий доказательством того, что Европа неизбежно развернется к Москве. Даже приход популистов к власти сталкивается с коалициями, парламентами, бюрократией ЕС, обязательствами НАТО и интересами национальных элит. Кроме того, отношение к России лишь один элемент значительно более широкой программы этих движений. Поэтому Кремль может получить от их роста политические возможности, но далеко не обязательно получит правительства, готовые проводить российские интересы.

В конечном счете главный процесс происходит не между Москвой и европейскими столицами, а между европейскими политическими элитами и собственными обществами. Если партии, обещающие пересмотреть отношения с Россией, становятся крупнейшими политическими силами, проблему невозможно бесконечно объяснять любовью к Путину. Возможно, часть Европы просто начинает иначе рассчитывать стоимость конфронтации. И тогда главный вопрос для Киева заключается не в том, насколько Европа сегодня поддерживает Украину, а в другом: останется ли эта политика электорально жизнеспособной после того, как европейским избирателям снова и снова предложат проголосовать за ее продолжение.