Один из главных успехов AfD - продать ультралиберальную экономическую программу значительной части небогатого электората Восточной Германии, завернув ее в национальный ресентимент. Объяснять это тем, что рабочие и безработные просто не читают программу AfD, - довольно наивно. АfD делает ставку на то, что бедному человеку совсем не обязательно улучшать свое реальное положение - достаточно предложить другую систему координат.
Как-то Линдон Джонсон заметил:
"Убеди беднейшего белого, что он выше даже самого успешного чернокожего, - и он не заметит, как ты залезаешь ему в карман. Дай ему кого-то, кого можно презирать, - и он сам с радостью отдаст последнее."
В формуле AfD место "чернокожего" занимают прежде всего беженцы из Сирии, Украины и Афганистана, но, понятное дело, список козлов отпущения широк. На них можно списать почти все - от жилищного кризиса до проблем в экономике. Материальное положение электората AfD от этого не улучшается, зато меняется его место в символической иерархии. Он все еще копошится внизу, но теперь хотя бы есть кого презирать.
Отдаленно похожую логику описывает Дидье Эрибон в "Возвращении в Реймс" (северо-восток Франции депрессивный в экономическом смысле, в результате деиндустриализации). На примере собственной семьи он проследил, как французские рабочие постепенно перестали голосовать за левых и перешли к Национальному фронту. Он справедливо отмечает, что не правые внезапно превращают бедняков в расистов и националистов. Эти установки могут существовать и раньше. Вопрос в том, какая из идентичностей человека становится главной для понимания собственного положения. Рабочий одновременно может ощущать себя рабочим, французом, белым, мужчиной, жителем определенного района. Вопрос в интерпретации его недовольства и выстраивании устойчивой идентичности вокруг этого недовольства.
И значительную ответственность за переход от идентичности "мы - рабочие" к национализму Эрибон возлагает на самих левых, не нашедших эффективный язык на фоне деиндустриализации. Левые, по Эрибону, сами постепенно отказались от этого языка борьбы за интересы тех, чьи голоса сегодня подобрали правые. Из политической речи исчезли классы, эксплуатация, отчуждение и господство, но само социальное унижение при этом никуда не исчезло. Исчез язык, который позволял превратить личное унижение в коллективный опыт, а множество отдельных недовольных людей - в политический субъект (конечно, для справедливости надо заметить, что дело не только в "языке", ибо исчезала и сама инфраструктура, которая когда-то производила эту идентичность - те же заводы, профсоюзы и т.д.). Отчасти все это верно и для Германии. И тут, как и во Франции, правые все это подобрали. И предложили символическое место в символической иерархии.
Учитывая глубокую обиду в Восточной Германии на западных немцев, прелести экономического и демографического упадка многих регионов и известный региональный ресентимент, у правых весьма неплохо это получается.
Поступь Астреи
2
