Я боюсь окрасить в сомненья свои руки, убитые в копоти.
Я боюсь также рыться в себе, ощущением грязной поры мимолётности.
Я боюсь, что я стану удобным для всех, прикрываясь подушкой сидения.
Я боюсь созависимость в кругу, в котором навечно не видно спасения.
Я боюсь приоткрыть всем проёмную дверь внутрь тела, а реже — поглубже.
Я боюсь перманентной опеки в наручниках или погрязнуть весь в луже.
Я боюсь, что забуду сдержать обещание стать человеком приличным.
Я боюсь раствориться в толпе, как и сахар в воде, становясь идентичным.
Я боюсь неожиданных слов, оставлявших глубокий ожог на уверенность.
Я боюсь оказаться на сцене с подсветкой, впадая в сырую растерянность.
Я боюсь ступор речи, сильнее — внезапно возникшую дрожь от волнения.
Я боюсь видеть тусклость в себе и в глазах — без любви, без серьёзного мнения.
Я боюсь высоты до мурашек на коже, но крепко стою на ступени.
Я боюсь умирать от страданий в висках и от ауры белой мигрени.
Я боюсь изменить в себе принципы жизни: в прошедшем казались незыблемы.
Я боюсь: моё тело мнут тихим движеньем, как будто бумагу изгибами.
Я боюсь отречься от дебрей родных, что давали отвлечься немного.
И что Ира с Мироном запомнят меня человеком с рассудком больного.
Я боюсь: не гожусь кареглазой брюнетке с красивой улыбкой в прислугу.
Я боюсь, между нами возникнет вражда, наколдуя на годы разлуку.
Я боюсь за страну, за Россию боюсь и представить мне лучшее сложно.
Я боюсь свою жизнь по потёмкам бродя, понимаю, что смысл оплошен.
Я проснулся в кошмаре, укутанным в кокон привычного томного ложе.
Я боюсь проронить хоть слезу на щеку и испачкать лжемаску до дрожи.
Иван Ванко, 23 августа
