Ко мне в Академию пришла мышь.
Прогрызла монтажную пену под дверью и спокойно зашла внутрь.
За почти двадцать лет работы в собственных помещениях такое произошло впервые.
Я написала в управляющую компанию.
— Это невозможно. У нас на территории мышей нет.
Потом появилась другая версия.
— Это ваш бригадир плохо сделал ремонт.
То есть мышь есть.
Но мышей нет.
В домовом чате — почти семьдесят собственников.
Тишина.
Получается, мышь выпрыгнула из пролетающего вертолета исключительно возле моей двери. Или пришла на консультацию.
На следующий день дочь вернулась из детского сада искусанная комарами. Волдыри, красные пятна по всему телу.
— У нас комаров нет, — сказали воспитатели.
Странно.
Потому что именно это я уже слышала раньше, когда она пришла домой с серьезным ушибом.
Наверное, и ушиба не было.
Он сам материализовался по дороге домой.
В таких историях меня раздражают не мыши.
И даже не комары.
Меня раздражает момент, когда взрослые люди начинают делать вид, что реальность исчезает, если перестать ее признавать и нести ответственность.
У мышей есть Роспотребнадзор.
У нарушений в детском саду есть проверки.
Но есть вещи, для которых такого механизма почти нет.
Мать говорит:
— Насилия над ребенком не было.
Потому что признать его — значит, быть брошенной таким долгожданным мужчиной всей ее жизни.
Жена говорит:
— Измен не было. Он меня любит.
Потому что иначе рухнет вся конструкция жизни, которую она годами удерживала.
Руководитель говорит:
— Он хороший сотрудник.
Хотя именно этот человек подставил компанию в самый тяжелый момент.
Родственники говорят:
— Он не алкоголик.
Хотя рядом с ним уже страшно оставлять детей, только вот больше не с кем.
Соседи говорят:
— Он ее не избивает.
Просто они громко ругаются.
Общество говорит:
— Это единичный случай.
Пока это вдруг не становится статистикой.
Я много лет изучаю человеческое поведение.
И все больше убеждаюсь, что один из самых устойчивых защитных механизмов — отрицание.
Человек убеждает себя не в том, что опасности нет.
Он убеждает себя, что если не назвать опасность, она пройдет мимо.
Будто непризнанная измена перестает быть изменой.
Неназванное насилие перестает быть насилием.
Непризнанный алкоголизм становится особенностью характера.
Несуществующая мышь исчезает сама собой.
Но у реальности есть неприятственное свойство.
Ей совершенно безразлично, признаете вы ее или нет.
Мыши продолжают бегать по элитным жилым комплексам.
Насилие продолжает происходить в семьях.
Дети продолжают жить рядом со взрослыми, которые делают вид, что ничего не происходит.
Реальность не становится безопаснее от того, что ее перестали называть.
Она становится опаснее.
Потому что получает право существовать без сопротивления рядом с улыбками на лицах тех, кто радуется, что его это не коснулось.
А моя мышь меж тем убежала, видимо, к соседям наверх. Но вы там, наверху, имейте в виду, что к вам прибежала мышь, которой в целом не было.
