Из всех блоков, которые я прошла за время учебы в МШСИ, именно блок перформативных практик стал для меня самым неожиданным переживанием. Но не потому, что я открыла для себя новые художественные методы. Скорее, я впервые так остро столкнулась с ощущением поколенческого разрыва и времени в целом.
Многие мои однокурсники моложе меня лет на 20. Я вижу, как после отчетной выставки они искренне восхищены силой эмоционального воздействия своих работ. Меня удивило и различие наших вкусов, и глубина расхождения в понимании того, что вообще делает произведение значимым.
В отличие от других видов искусства, перформанс обращается к телу зрителя раньше, чем к его разуму. Мы еще не успеваем осмыслить увиденное, а уже чувствуем тревогу, сострадание, неловкость или страх. Он работает с реакциями, связанными с эмпатией или самосохранением, поэтому производит сильный и непосредственный эффект.
Но именно эта сила делает перформанс лучшей площадкой для манипуляции. Эмоциональная реакция зрителя начинает восприниматься как доказательство художественной ценности работы. Если зритель заплакал или испытал дискомфорт, произведение считается состоявшимся. Но на мой взгляд, эмоциональный отклик еще не гарантирует глубины высказывания. То, что поражает в 20 лет, в 30 уже знакомо, а в 40 оставляет равнодушным. И наоборот, боль человека в преддверии 50, за пределами сочувствия тех, кому 20. Чтобы преодолеть эту дистанцию, искусство все время усиливает воздействие. Если раньше хватало изображения страдания, то теперь нужно само страдание и реальное тело.
Увеличение масштаба и громкости стало одной из стратегий современного искусства. Большие формы, сильные жесты, телесный риск - всё это повышает шанс быть замеченным. Работа смещается от исследования темы к предъявлению собственной личности.
И тогда искусство перестает быть пространством открытия или понимания. Оно не накапливается, не закрепляется, не оставляет после себя ничего, кроме реакции. Искусство становится кратким событием воздействия, которое не ведет ни к чему, кроме переживания, которое тут же стирается следующим переживанием.
И чем дальше я ухожу в эти размышления, тем яснее становится еще одно ощущение. В спорах о том, кто кого убедил или не убедил, исчезает масштаб самого времени. Одни и те же надежды, одни и те же жесты, одни и те же разочарования. Мы сменяем друг друга, уверенные в уникальности собственного опыта, а потом исчезаем, освобождая место следующим. Мой опыт кажется значительным только мне самой. На самом деле он во многом повторяет опыт миллионов людей до меня и миллионов после меня.
А если выйти за пределы человеческой истории, то наши травмы и амбиции невидимы. Что значат несколько десятилетий человеческой жизни по сравнению со временем космоса? В итоге остается ощущение радикальной несоразмерности "громкости" художественных высказываний и тишиной, в которой они исчезают.
Иллюстрирую этот плач работой Питера Балтенса «A Flemish Kermis with a Performance of the Farce ‘Een cluyte van Plaeyerwater’» (около 1570), что переводится как «Фламандская ярмарка с постановкой фарса “О фальшивой воде”».
