шелест, слышишь? (рест)

Я поворачиваюсь назад: на стуле, на задней части сквозного лезвия, с которого я чуть не упала, сидит, свесив ноги, я. Я, которой лет шесть, наверное, или чуть больше. Она смотрит на меня с какой-то жадностью, страхом, её губы осторожно смеются и тут же выгибается полумесяцем в пухлые щеки.
— Ты помнишь, что я писала в письме? — вдруг спросила она.
— Помню.
— Там я писала, кем хочу быть. Сколько мне еще ждать?
— Ждать того, что станешь врачом? Или что войдешь в те двери с легкостью?
— Так значит, я не рассчитала. И легко не может быть.
— Не может.
Она отвела взгляд. Думает. Теперь — с обидой смотрит сквозь худощавые ноги на стекло под ней.
— Значит этого не будет. Жалко.
— Может и будет. Вряд ли, конечно, но может же быть и такое.
— Нет, там только те, кто зашел туда легко. Там только умные. А мы с тобой не умные, мы самые обычные из всех обычных на свете людей.
Я не собиралась с ней спорить. Она была права — я знала это. В своей перспективе, конечно, но это не делало её неправой. Да, я могла бы рассказать ей, какие люди разные, как сильно различаются их умы, и что нет определения ума как такового и нам не о чем говорить, когда мы имеем его в виду. Мы можем только примерно представлять, кто умен, а кто — не очень. Мы никогда не узнаем это наверняка. Но она мыслила простыми фигурами: есть чёрные, есть белые. Белыми ходят в первую очередь. И среди этих белых ферзём был ум. Кто ферз, а уж тем более король, среди чёрных — говорить было бессмысленно. Конечно, полная противоположность белой армии. Чёрным королём я считала тогда кого-то похожего на царя Ирода, белым — выставляла Иисуса. Я глупо делила в детстве их на два лагеря и с замиранием сердца слушала как апостолы побеждают в состязании духа. Маленькая девочка — без идеи о существовании изначально белых, а потом потемневших, мне все казалось, что цвет дан им от рождения. И свой цвет я никак не могла определить.
Теперь же, смотря на неё, вжавшуюся в стул и с болью осознававшую, что она оказалась на другой стороне своей мечты, я понимала, что она уже готова причислить себя к чёрным. Я не стала бы говорить ей, что по ее же смыслу армия чёрных должна состоять из ума, а чувства тогда — во главе с белым королём. Она все равно причислила бы слишком многое одному образу.
Мне же просто хотелось спрыгнуть с лезвия или просто обойти его. По острой стороне или по выпуклой его части — не так уж важно. Мне было не страшно теперь обо что-то пораниться.