— Прости меня, — бормочет Натаниэль, опускаясь на колени пред алтарём так же, как опускался пред ним Эндрю прошлыми ночами. Колени упираются в холодный камень, и холод этот ползёт вверх по бёдрам, смешиваясь с жаром из его груди и нижней части живота. — Святой отец, — отчётливо проговаривает он, складывая ладони и склоняя голову, чувствуя сверлящий взгляд давно знакомых золотистых глаз меж своих лопаток и строгий взгляд Лютера на своём же виске. — Ибо я согрешил, — стыдливо бормочет он, сдерживая вздох, но чувствуя, как натягивается ткань брюк от воспоминаний о грехе.
— Я забыл о Боге и вере, — говорит он, думая лишь об имени Эндрю, расплывшемся на его губах и сорванным с языка тихим стоном, и о небесах, которые он видел, дрожа и сотрясаясь под чужими руками, выгибаясь в темноте закрытой спальни на жёстком матрасе. — Я предался гордыне, — продолжает Натаниэль, вспоминая горячий взгляд Эндрю снизу вверх, свою руку, запутанную в светлых волнистых прядях, и чужой тесный рот, набитый его членом. — Предался искушению, — он вспоминает вкус соли, который исступлённо слизывал с кожи Эндрю, нежный бархат головки на своем языке, запах мускуса и плавленное золото глаз, поглощённое чёрным зрачком. — И предался жадности, — говорит он, вспоминая, как пытался заполучить каждую каплю удовольствия Эндрю и проглотить её — буквально и нет, — не пролив ни одной, пока чужие пальцы до боли сжимали его затылок, а жёсткие волоски царапали его подбородок.
— Я раскаиваюсь в своих грехах и смиренно прошу прощения, — монотонно говорит Натаниэль, поднимая голову, и всполохи от алтарных свечей приятно греют его лицо, напоминая тот же проникающий в тёмную кладовку свет, который падал на приоткрытые, опухшие и покрасневшие губы Эндрю, на растянутую от них нить слюны, капающую вниз. Натаниэлю приходится до боли впиться ногтями в собственные ладони, чтобы не выдать себя дрожью в голосе и закончить своё покаяние: — Я продолжу стоять на коленях перед своим Господом и я прошу лишь о прощении и о наставлении.
