Я ведь доказать всё это могу. Ира когда ушла от меня, я с души всё стёр. Наждаком. Всё, что она на ней написала. А потом ещё растворителем прошёлся, ну чтобы с гарантией, чтобы без шансов. Года два ушло. И смотрю на душу — чистый лист. Начал как-то с людьми заново учиться разговаривать. И с одной женщиной доболтался до брака. Уже дату выбрали. И тут я вдруг стал замечать, что меня раздражает, как она дышит. Громко. И ничего сделать не могу. То есть вообще ничего. И тут я вспомнил, что ведь это её, ну Иру, раздражало, если человек громко дышит. Я ей ещё говорил, что так нельзя. Человек же не виноват, что у него так бронхи шумят. А потом я ещё на пальцы стал обращать внимание, широкие какие-то, и опять вспомнил, что её они тоже в людях раздражали. То есть не стёр я Иру. Точнее стёр, а всё осталось на душе, и как стереть непонятно. Музыка её осталась, книги, кино, запахи. Всё осталось на душе как эффект палимпсеста. Мне психолог так и сказал. А что делать, не знаю. Только если душу, как пергамент, сжечь совсем. И то я не уверен. Да и как её сожжешь, хотя я пытался. Почти получилось. Таким зельем заправился, что мало кто бы выдержал. Но психиатры справились. Два месяца, правда, ушло, но вернули шарики да ролики на место. Я всё к чему. Каждый раз, когда кому-то писать на душе разрешаете, помните, что может и стереть не удастся. А Ира ко мне в больницу приходила. Только я тогда её не узнал. Я спросил у врача, что она ему сказала про меня. Он говорит, что ничего особенного. Даже жалко. Ничего особенного. Конечно, таким, как она, нельзя на душах писать разрешать. Не гуманно это.»
Виктор, 29 лет.
«В итоге я влюбился ещё раз, но по-настоящему, и как-то всё отпустило. Мы даже с Ирой дружим что ли. Точнее созваниваемся. Хотя после того случая реже. Она как-то буднично спросила, не хочу ли я ещё раз попробовать, а я, если честно, даже не понял. Глупо так в ответ: «Что попробовать? Ты о чём?» Она, дескать, отношения с начала начать, говорит, у нас же любовь была. А ей прямо так: «Ир, любовь — это другое. Ты когда полюбишь, сразу поймешь!» С тех пор она особо и не звонит. Думаю, у неё всё хорошо, если что, всегда ей помогу. В пределах разумного, конечно. Я так вспоминаю, баба она всё-таки неплохая, с придурью, конечно, ну а кто без.»
Вот он же в 35 лет.
«Я начал улыбаться и выпить теперь могу. Просто выпить. Не забываю. Простил ли себя? Нет, конечно. Просто понял, что так дальше нельзя. Я же их не верну всех. Приехал туда. В то село. Постоял. Думал: либо застрелюсь, либо дальше жить буду по-другому. Со мной местный был, у него автомат. Я отошел в лесок. Приставил к подбородку сначала, потом ко лбу, потом лёг… Неудобно, конечно, из автомата стреляться. И вдруг как начал смеяться. Сижу. Думаю. Ведь для чего-то это со мной случилось. Я же другим стал, верить во что-то начал. Из моей роты сколько в бандиты ушло... Кого поубивали, кто сидит. А я нет, я в спасатели пошел. Наверное, целое село уже наспасал. И не стал патрон тратить.
А недавно чудо было. Людей под завалами искали. И я услышал, как ребенок дышит. Понимаете, я как дышит услышал. Там орать человек будет — не слышно, а у меня вдруг — раз, все звуки исчезли, и только вдох-выдох, вдох-выдох. Мы его нашли. Четыре годика. Спал. Не надо ничего с души стирать. Всё равно не сотрешь, да и потом душа же твоя. Значит, надо было так. Зачем-то.»
Вот интересно, так иногда чужая жизнь в тебя врастает за несколько часов. Не случайно я тетрадку нашёл. Я сейчас вот смотрю назад, на свою жизнь, многое стереть хочется. Изменить нельзя, я понимаю. Но стереть хотелось бы, чтобы не вылезало во мне сегодняшнем. Я ведь иногда танцую и понимаю, это сейчас я восемнадцатилетний на сцене, а вот вдруг рванули воспоминания о чувствах, которые умерли давно, и тело по-другому двигается, а сделать ничего не могу. Телу же не прикажешь. То есть я сейчас тут — не совсем я. Это во мне тысячи меня из прошлого. И кого-то из этой тысячи я бы, если честно, в расход бы отправил. Они же, как гири, а некоторых бы наоборот лелеял — они меня к свету тянут, наверх. Вот я и собирался эту сортировку сделать.
19
